— Но это вчерашнее, — разве стоит на это обращать внимание?
— Да, — выпаливает Александер.
— Но не можешь же ты уйти только по этой причине?
— Как-так — не могу? Смешно даже слышать это.
Шеф взвешивает все «за» и «против», роняет как бы случайно взгляд на крупный счёт за копчёную лососину и говорит:
— Очень жаль, что ты не хочешь дольше оставаться. Как раз сейчас дело так хорошо наладилось. Ты ставишь меня в затруднительное положение.
Александер тоже взвешивает: может быть, немного рискованно ещё туже натягивать тетиву, и он становится уступчивее:
— А как вы сами находите, разве приятно, когда вас называют бурьяном и уродом только потому, что вы немного поссорились?
— Да, это, конечно, неприятно, — отвечает шеф. — Я этого не понимаю, это совсем на неё не похоже. Она, вероятно, рассердилась потому, что ты стал учить её мочить хворост. А ведь она это делает уже много-много лет: она это делала ещё при моем отце!
— А разве я не знаю? — прерывает его Александер. — Я ведь тогда тоже был здесь. Вы были тогда совсем маленьким, только что родились. Тогда мы вместе мочили хворост, и она никогда не говорила дурного слова.