— Ассигнация в тысячу крон, — сказал он. — Ты, может быть, никогда в жизни не видала ассигнаций в тысячу крон? Видишь, какие они большие! Прочти сама, здесь написано по-норвежски.
Вся семья сбилась в кучку возле Августа, и он показал им ассигнацию. Тысяча цифрами и тысяча буквами, тысяча с лицевой стороны и тысяча с изнанки, тысяча вверху и внизу, и во всех уголках.
— Да, вот они! — сказал он, найдя телеграммы. Они были похожи на лотерейные билеты. — Вот смотри, они падают с часа на час. Вчера, в десять часов утра цена спустилась в еврейской земле до 16512, что на деньги Пилата и Каиафы выходит немножко больше шестнадцати крон. Ты смогла бы прочесть это сама, но ничего нет удивительного в том, что ты не знаешь заграничных языков. Я мог бы выучить тебя им, Корнелия, если бы ты захотела.
— Нет, на что они мне? — спросила Корнелия.
Как глупо было с его стороны быть до того влюблённым, как только не стыдно! Когда она дотрагивалась до него рукой, сладкое чувство пронизывало Августа насквозь, и нависшие усы дрожали. Если б он увидал самого себя, он бы взял себя в руки, но здесь не было зеркала. Становилось всё хуже и хуже: он начинал выдумывать, хвастаться, выворачиваться на изнанку. Потом он улучил минутку и схватил её за руку. Побуждение у него было самое хорошее: он хотел вложить в неё крупную ассигнацию и потом закрыть её. Это была такая жалкая и узенькая рука, верно, от дурного питания пальцы возле ногтей были в трещинках.
— Что это? — спросила она, неприятно поражённая, и отдёрнула руку.
— Да, что это? — сказал и он, и ему не оставалось ничего другого, как фыркнуть.
И опять ему следовало бы взглянуть на себя: усы его дрожали, и в углах рта показалась слюна.
— Я обжёг тебе руку? — произнёс он. Но она ничего не ответила.
— Было бы очень обидно, если б я обжёг тебя!