Голова у Бенони стала такая тяжелая, словно налитая свинцомъ, и онъ только проговорилъ: -- Видно, ужъ такъ.
Роза все это время стояла у стола,-- высокая, словно нѣмая...
Жизнь перестала баловать! Вѣяло весною. Вороны уже начали таскать сухія вѣтки въ гнѣзда; но гдѣ радость и пѣсни, гдѣ улыбки и вся прелесть жизни? И что за дѣло теперь Бенони до богатаго улова сельдей? У него были небольшія доли въ трехъ неводахъ, захватившихъ косяки сельдей, и онъ уже такъ живо представлялъ себѣ, какъ это пригодится ему съ Розой... Какой жалкій дуракъ онъ былъ!
Съ горя онъ на цѣлыя сутки залегъ въ постель и только глядѣлъ, какъ входила и выходила его старая работница. Когда она спрашивала его -- не боленъ ли онъ, Бенони говорилъ: да, боленъ, а когда она спрашивала -- не лучше ли ему, онъ соглашался и съ этимъ: да, лучше.
Пролежалъ онъ и еще день. Пришла суббота, и явился разсыльный съ пакетомъ отъ ленемана.
Работница подошла къ его постели: -- Пришли отъ ленемана съ пакетомъ.
Бенони отвѣтилъ:-- Хорошо. Положи пакетъ тамъ.
"Это объявленія, которыя надо будетъ прочесть завтра утромъ", подумалъ Бенони. Пролежалъ еще съ часъ, потомъ вдругъ вскочилъ и вскрылъ пакетъ: аукціоны... сбѣжавшіе арестанты... налоги... и -- его собственное заявленіе, Бенони обѣими руками схватился за голову.
Такъ ему самому придется завтра утромъ прочесть это съ церковнаго холма, объявить во всеуслышаніе о собственномъ позорѣ!
Онъ стиснулъ зубы и сказалъ себѣ:-- Да, да, Бенони!