-- Я не знаю, буду ли я въ состояніи выдержать это, Нутъ, -- сказалъ Гунтлей, ирландецъ.
А Нутъ, это былъ я.
Я слышалъ, какъ въ продолженіе дня Гунтлей говорилъ то же самое бродягѣ Іецу, что онъ не въ состояніи больше выдержать.
Я сдѣлалъ ему замѣчаніе за его болтливость и упрекнулъ его въ томъ, что онъ говоритъ это какому-то бродягѣ.
Гунтлей прекрасно сознаетъ, что, благодаря этому, онъ имѣетъ надо мной извѣстную власть и разбудилъ мою ревность. Онъ пускается въ дальнѣйшія подробности и говоритъ совершенно открыто:
-- Я больше не могу. Сегодня ночью я удираю. Если ты захочешь итти со мною, то я буду въ 12 часовъ ночи около конюшни.
-- Я не хочу итти съ тобой, -- сказалъ я.
Я проработалъ весь день и все думалъ о томъ, что мнѣ сказалъ Гунтлей; когда наступилъ вечеръ, я окончательно рѣшилъ не итти съ нимъ. Я прекрасно видѣлъ, что онъ хотѣлъ поговорить со мной, какъ во время ужина, такъ и послѣ, когда мы ложились спать, но я избѣгалъ его и былъ доволенъ собой, что могъ оказать ему сопротивленіе.
Вечеромъ мы раздѣлись и легли въ постели. Все погрузилось во мракъ. Черезъ нѣсколько минутъ раздался храпъ по всей комнатѣ.
Я сидѣлъ одѣтый на кровати и думалъ, что мнѣ дѣлать. Черезъ нѣсколько часовъ смотритель опять закричитъ: "Эй, люди, пора вставать!" -- и день пройдетъ такъ же, какъ и вчера и третьяго дня. Правда, чтобы дойти до ближайшей фермы или города, гдѣ я могъ бы достать какую-нибудь работу и заработокъ, намъ слѣдовало пройти, по крайней мѣрѣ, нѣсколько дней. Но зато я могъ бы тамъ больше спать.