-- Нет, истинный Бог, я этого не могу. Вот уж чего не могу, так не могу. Потому что я во что бы то ни стало должен через горы, я слыхал, что в Хиллингене есть работа, в Хилдингенском лесу. Так уж я не могу.
"А ну-ка я его опять немного подзадорю, -- подумал я. -- У него теперь и следа нет живости; кончится тем, что он попросит у меня полтинничек".
Я пощупал его мешок и сказал:
-- А что это ты несёшь? Тяжёлое?
-- А что вам до этого за дело? -- ответил он и потащил к себе мешок.
-- Я не собирался из него украсть что-нибудь, я не воришка, -- сказал я шутя.
-- Я вовсе не интересуюсь знать, что такое вы, -- пробормотал он.
Время шло. Так как у меня был чужой, то я не хотел идти в лес, я сидел, болтал с ним, расспрашивал его о том, о сём. Это был самый обыкновенный человек, не особенно интересовавшийся моими мыслями, с грязными руками и невежественными и скучными разговорами. Вещи, что у него были в мешке, он, без сомненья, украл. Позже я узнал, что он был умён во многих мелочах, -- чему его научила жизнь. Он жаловался, что отморозил себе пятки, и снял сапоги. Меня не удивило, что он их отморозил: вместо носков там были одни лохмотья. Он взял у меня нож, отрезал лохмотья и надел опять носки, но задом наперёд. Надев поверх сапоги, он сказал:
-- Вот так, теперь тепло и хорошо.
Он не делал никакого безпокойства. Брал ли он пилу или топор из угла, чтобы рассмотреть их, он клал их опять на то же место. Разглядывая письма, а может быть, попробовав прочесть адреса, он не бросил их так, чтобы они завертелись, а придержал за верёвку, чтобы повесить их спокойно. Мне решительно не за что было на него жаловаться.