Он остался обедать, а получив еду, сказал:
-- Не сердитесь, пожалуйста, вы ничего не будете иметь против, если я пойду нарежу себе веток для сиденья?
Он пошёл и нарезал себе несколько мягких веток. Чтобы дать ему место в юрте, пришлось немного отодвинуть сено мадам. Потом мы лежали, разжигали огонь в очаге и болтали.
После обеда он не пошёл дальше, но продолжал лежать, будто для того, чтобы убить время. Когда начало смеркаться, он подошёл к дверной скважине и спросил меня:
-- Вы думаете, пойдёт ночью снег?
-- Ты меня спрашиваешь, а я тебя; похоже, что пойдёт, -- дым стелется по низу.
То обстоятельство, что ночью может быть снег, его сильно обезпокоило, он сказал, что пойдёт лучше ночью. Но вдруг он рассвирепел: я лежал, протянувшись, и в задумчивости положил руку на его мешок.
-- Я не могу понять, какое вам до меня дело, -- закричал он и выхватил у меня мешок. -- Я предупреждаю вас, чтоб вы не смели трогать мешка.
Я ответил, что я сделал это без намерения и не собирался ничего у него украсть.
-- Украсть что-нибудь? Нет... Зачем же? Не думайте, впрочем, что я вас боюсь. И не можете этого думать, добрый человек. Нате, смотрите, что у меня в мешке, -- сказал он и начал показывать различные вещи: три пары новых рукавиц, несколько толстоватое сукно, узелок с крупой, кусок сала, шестнадцать свёртков табаку и несколько больших кусков сахару. В самом низу мешка лежал туго набитый узелок кофе в зёрнах.