Чтобы показать ему, что я ничего не имѣю противъ него лично, а недоволенъ только его темными спекуляціями, я выпилъ. Онъ выпилъ и самъ.
-- Не портите мнѣ дѣла! -- сказалъ онъ.-- Рѣчь великолѣпна, звѣри тоже недурны, право же недурны; посмотрите, какой огромный медвѣдь! Только говорите,-- тогда все сойдетъ отлично!
Зрители начинали собираться, и директоръ дѣлался все безпокойнѣе. Его судьба находилась въ моихъ рукахъ. Конечно, я не злоупотреблю своей властью. Да и некогда было теперь дѣлать измѣненій; а развѣ можно вложить столько чувства въ описаніе барсука, какъ въ картины жизни страшной гіэны? Если передѣлывать, произведеніе слишкомъ проиграетъ. Я не могъ этого допустить. Я сказалъ объ этомъ господину директору.
Онъ сейчасъ же все понялъ. Онъ налилъ мнѣ еще водки, и я выпилъ.
Представленіе началось передъ полной залой, антиспиритъ дѣлалъ штуки, которыхъ не могъ разгадать ни одинъ чортъ; онъ вытащилъ носовой платокъ изъ своего собственнаго носа, вынулъ червоннаго валета изъ кармана старой дамы въ глубинѣ залы; не дотрагиваясь до стола, заставилъ его плясать; наконецъ, самъ превратился въ духа и провалился сквозь землю -- въ люкъ.
Публика была въ восторгѣ, всѣ стучали ногами, какъ сумасшедшіе. Теперь очередь дошла до звѣрей. Господинъ директоръ собственноручно вывелъ ихъ, одного за другимъ; я долженъ былъ давать объясненія.
Мнѣ сразу стало ясно, что такого успѣха, какъ господинъ директоръ, я имѣть не буду; однако, я надѣялся, что дѣйствительно понимающіе изъ публики заинтересуются моимъ исполненіемъ. Что же тутъ предосудительнаго, въ этой надеждѣ? Послѣ выхода черепахи мнѣ остались только сухопутные звѣри; я началъ съ Ноя, который взялъ къ себѣ въ ковчегъ по парѣ сухопутныхъ. Но все это не производило впечатлѣнія; въ публикѣ перестали смѣяться. Куница и соболь не были оцѣнены по достоинству, хотя я и разсказалъ, во сколько шкуръ этого дорогого стоющаго звѣря была одѣта царица Савская во время визита къ Соломону. Впрочемъ, теперь я чувствовалъ, что говорю хорошо; я вдохновился библейскимъ сюжетомъ и тѣмъ, что два раза выпилъ водки, я говорилъ ярко, красно; я отклонился отъ того, что было у меня написано; когда я кончилъ -- внизу, въ залѣ многіе закричали "браво!" и всѣ -- захлопали.
-- Тамъ, за занавѣсомъ водка!-- шепнулъ мнѣ господинъ директоръ.
Я отошелъ и разыскалъ водку. Возлѣ стоялъ стаканъ. Я присѣлъ на минутку на стулъ.
Между тѣмъ, директоръ вывелъ звѣря и дожидался меня. Я налилъ еще водки и опять сѣлъ. Директору надоѣло ждатъ, онъ началъ объяснять самъ, на своемъ невозможномъ нарѣчіи; къ моему ужасу, онъ разсказывалъ про гіэну, потомъ сбился и заговорилъ о барсукѣ. Я разозлился (развѣ я не былъ правъ?), выскочилъ на подмостки, оттолкнулъ господина директора и принялся говорить самъ. Гіэна была гвоздемъ представленія, я долженъ былъ говоритъ, какъ никогда, я долженъ былъ спасти ее; уже однимъ своимъ появленіемъ -- тѣмъ, какъ я отстранилъ директора, я привлекъ публику на свою сторону.