Тогда распрягли лошадей и съ радостными криками опрокинули омнибусъ на тротуаръ. Слѣдующіе экипажи подверглись той же участи. Конки, проходящія мимо, задерживались и опрокидывались въ одно мѣсто, такъ что скоро отъ одного тротуара къ другому протянулась высокая баррикада. Всѣ сообщенія были прерваны; тѣмъ, кому нужно было пробраться дальше, не могли ничего подѣлать, ихъ увлекла за собой волнующаяся толпа, ихъ оттѣсняли въ боковыя улицы или оттискивали къ дверямъ.
Я случайно очутился опятъ у ресторана, откуда вышелъ,-- меня несло все впередъ, пока я не очутился у высокой желѣзной рѣшетки, которая окружала музей, и здѣсь я прочно утвердился. Мнѣ чуть не оторвали рукъ отъ тѣла, но я держался крѣпко.
Вдругъ -- выстрѣлъ, за нимъ другой. Паника охватила толпу; съ криками ужаса она бросилась въ боковыя улицы; полиція воспользовалась случаемъ разогнать толпу по разнымъ направленіямъ, опрокинуть ее и саблями прорубиться самой.
Въ этотъ моментъ было похоже на войну. Счастіе, что я держался за рѣшетку,-- никакая давка меня не пугала. Какой-то задыхающійся безумецъ налѣзъ на меня. Онъ держалъ высоко надъ головой визитную карточку, совалъ мнѣ ее въ руку и умолялъ о пощадѣ: онъ думалъ, я его убью. На карточкѣ было: докторъ Іоханнесъ. Онъ мнѣ объяснялъ, дрожа какъ осиновый листъ, что онъ армянинъ, пріѣхалъ въ Парижъ съ научной цѣлью, а въ Константинополѣ онъ врачомъ. Я пощадилъ его жизнь и не отнялъ ее у него. Живо помню его разстроенное лицо съ черной рѣдкой бородой и большими промежутками между зубами на верхней челюсти.
Теперь прошелъ слухъ: стрѣляли изъ сапожной лавки, или, собственно, изъ мастерской при ней. Будто бы это были "итальянскіе" рабочіе, которые хотѣли стрѣлять по полиціи,-- ужъ, конечно, виноваты были итальянцы. Теперь толпа опять ободрилась и снова устремилась на бульваръ. Конная полиція пыталась отрѣзать главный пунктъ отъ толпы, прибывавшей изъ другихъ частей города. Но толпа, замѣтивъ эту уловку, начала бить окна газетныхъ кіосковъ, бросать камнями въ фонари и ломать желѣзныя прутья, которые защищаютъ каштановыя деревья,-- все, чтобъ помѣшать загородить это пространство. Когда это не помогло, удалось совсѣмъ взбѣситъ лошадей полицейскихъ -- онѣ ужъ и такъ становились на дыбы. Для этого принялись поджигать баррикады изъ опрокинутыхъ омнибусовъ. Кромѣ того, продолжали выламывать и швырять куски асфальта, а такъ какъ работа эта была тяжелая, да и самое главное оставалось совершенно не защищеннымъ, то взялись за другія средства. Вывороченные желѣзные прутья изъ каштанновой аллеи разломали, изсѣкли въ куски, сносили перила у лѣстницы и скоро очередь дошла до моей большой, отличной желѣзной рѣшетки. И тутъ начали разорять, швырять, всѣ бѣжали куда-то и опятъ возвращалясь. Такъ шло время. Тогда блюстители порядка получили подкрѣпленіе изъ Версаля -- появились войска. Толпа, заволновалась. Надъ полиціей и надъ національной гвардіей смѣялись и придумывали злыя шутки, но когда показались войска, раздалось: "Да здравствуетъ армія! Да здравствуетъ армія!" Офицеры, отдавая честь, благодарили за вѣрность. Но какъ только войска прошли, опятъ начались безчинства съ полиціей, съ рѣшетками, битье стеколъ, и все пошло попрежнему.
Наступилъ вечеръ.
Вдругъ студенты закричали:
-- Оплевать Лозе!
Лозе былъ префектъ полиціи. Тогда организовалось огромное шествіе къ дому префекта, чтобъ "оплевать Лозе". Шествіе двинулось. А оставшіяся сзади тысячи продолжали безчинствовать. Мнѣ казалось, что сегодня ничего интереснаго больше я не увижу, поэтому я отправился въ ресторанъ, поѣлъ и вернулся дальней дорогой домой.
Но дни шли, а безпорядки продолжались. Теперь на улицѣ можно было видѣть и слышать много удивительнаго. Разъ вечеромъ я отправился въ ресторанъ поужинать. Шелъ небольшой дождь, и я захватилъ дождевой зонтикъ. Вдругъ наполдорогѣ меня останавливаетъ какая-то банда, она занималась разрушеніемъ баррикады, выстроенной на время,-- эта баррикада должна была изолировать улицу отъ толпы. Она была выстроена изъ бревенъ и досокъ. Я выглядѣлъ сильнымъ и былъ имъ нуженъ, они въ очень опредѣленномъ тонѣ просятъ меня помочь имъ разрушить баррикаду. Я зналъ, сопротивленіемъ не поможешь; я отвѣтилъ, что радъ имъ помочь. И начали мы и ломать и швырять. Но ничего не помогало. Насъ было, вѣроятно, человѣкъ пятьдесятъ, но мы работали недружно и не могли совладать съ баррикадой. Вдругъ меня осѣнила мысль затянуть пѣсню, какъ это дѣлаютъ норвежскіе каменьщики, когда поднимаютъ тяжесть. Это помогло. Скоро бревна начали трещать, и черезъ нѣсколько минутъ баррикада обрушилась. Мы закричали: ура!