-- Я слышал, что ты уезжаешь, Оле Генриксен, -- сказал он. -- Я случайно узнал это сейчас на улице, и меня точно что-то ударило в сердце, ей Богу. Сколько я ни стараюсь и ни лезу из кожи вон, толку от этого для меня выходит мало, есть всё равно нечего. По правде сказать, я не надеюсь скоро кончить свою книгу, и мне прямо крышка. Мне не следовало бы говорить об этом так откровенно, ещё сегодня меня предупреждал Мильде: "Не рассказывай об этом, -- сказал он, -- в сущности, это значит восстанавливать против себя всю Норвегию". Но что же мне делать? Если ты можешь помочь мне выпутаться из этой петли, Оле, сделай это. Можешь ли ты мне дать нужную сумму?
Оле полез в карман за ключами и пошёл к шкафу. Но он уже отдал ключи отцу. Оле сердился, ему было досадно, что Ойен не пришёл несколько раньше, сейчас он уже совсем на ходу, пора ехать. Ойен не отвечал ни звука. Сколько ему нужно? Хорошо! И Оле дал вкратце указание отцу.
Старый Генриксен сейчас же отпер шкаф и вынул деньги, но ему хотелось иметь более подробные указания, он начал расспрашивать. А кроме того, в какую же графу внести эту выдачу? Оле пришлось для ускорения дела самому отсчитать деньги.
Ойен быстро сказал:
-- Я выдам тебе расписку. Где у тебя перья? Дай новое перо, я пишу только новыми перьями.
-- Да ладно уж. В другой раз как-нибудь.
-- Я непременно хочу дать тебе расписку. Ты имеешь дело с честным человеком.
Тут Ойен вытащил из кармана бумагу и сказал:
-- Вот, это моя последняя вещь. Из египетской жизни. Не мешает тебе прочесть. Я принёс тебе копию, потому что ты, правда, всегда помогал мне. Пожалуйста. О, без благодарностей! Я рад доставить тебе удовольствие.
Наконец-то Оле направился к выходу, Агата пошла за ним.