Она слушала его слова. Но ведь это позор, что такому человеку, как Иргенс, приходится нуждаться! Она, конечно, не хочет, чтобы он ехал вместе с ней, не в этом дело, но это ведь, правда, ужасно! На неё произвело сильное впечатление то, что он так откровенно сказал ей о своих стеснённых обстоятельствах. Он не рисовался, не старался выставить себя в лучшем виде, чем было на самом деле, у него нет ложного стыда. Но помочь его горю ничем нельзя.
-- Впрочем, я ещё не знаю, насколько жизнь моя находится в безопасности даже и здесь, -- сказал он, улыбаясь.
-- Вы рассказали моему другу Оле, что я был невежлив по отношению к вам?
-- Ещё будет время, -- ответила она.
Нет, она ничего не рассказала, она же не дитя. А кроме того, теперь она уезжает домой, и конец всей истории.
Они велели кучеру остановиться, вышли из экипажа и пошли вперёд по дороге, смеясь и шутя. Он просил её простить ему его недавнее безумство, хотя, конечно, это не значит, что он забыл или когда-либо может забыть её. На вид он был совершенно спокоен и не говорил ничего такого, что могло бы быть принято за опрометчивые слова.
-- Я люблю вас, -- говорил он, -- но я понимаю, что это совершенно безнадёжно. И вот меня привязывает к жизни только одно -- моё перо. Я, наверное, напишу в честь вас несколько стихотворений, но вы не должны сердиться на меня за это. Да, всему своё время, и лет через сто всё равно всё забудется.
-- Не в моей власти изменить что-либо, -- ответила она. -- Нет, это в вашей власти. Это зависит всецело от вас... Во всяком случае, никто другой тут не при чём.
И он спросил её тут же:
-- Вы сказали в прошлый раз, чтобы я дал вам время, чтобы я немножко подождал. Что вы хотели этим сказать? Или вы просто обмолвились?