-- Да, -- ответила она.
Они пошли дальше, и вышли в поле. Иргенс оживлённо говорил о синеющем вдали лесе, о горах, о стреноженной лошади [ Стреноженная лошадь -- лошадь, у которой обе передние ноги связаны путами с одной задней. ], о согнувшемся рабочем, чинившем забор. Агата испытывала к нему благодарность, она понимала, что он старается сдерживаться, чтобы не огорчать её, она ценила это. Он сказал даже с томной улыбкой, что, если бы ему не было стыдно, он записал бы две строфы, которые сейчас сложились в его голове. Но только пусть она не думает, что это аффектация.
И Иргенс записал свои две строфы.
Она заглянула через его плечо, ей хотелось видеть, что он пишет, она почти прижалась к нему и, смеясь, с любопытством просила показать ей, что он написал.
-- Пожалуйста! Это так себе, пустяк, вот посмотрите, если хотите!
-- А знаете, -- сказал он, -- когда вы сейчас стояли рядом со мной и почти положили голову на моё плечо, я мысленно просил вас, чтобы вы подольше стояли так. Потому-то я так долго отказывался показать вам что написал.
-- Иргенс, -- проговорила она вдруг нежно, -- что было бы, если бы я сказала вам "да"?
Он молчал. Они смотрели друг на друга.
-- Было бы так, что... что вы сказали бы "нет" ему, другому...
-- Да... Но теперь уже поздно, да, да, слишком поздно. Нечего и думать... Но, если это может вас утешить, так знайте... не вы один жалеете об этом... Я хочу сказать, что я тоже... я тоже очень люблю вас.