-- Ну, да, ты торговец, понятно. Но этого нечего стыдиться. Не правда ли, Тидеман? Разве стыдно быть торговцем? Я утверждаю, что в этом нет ровно ничего постыдного. Разве не так?
Тидеман не отвечал. Журналист привязался к своему вопросу, он морщил лоб и думал только об одном, как бы не забыть, что он спросил. Он уже начинал сердиться и громко требовал ответа.
Фру Ганка вдруг сказала спокойным голосом:
-- Ну, довольно, тише. Ойен прочтёт своё второе стихотворение.
Паульсберг и Иргенс украдкой поморщились, но ни один из них не сказал ни слова; Паульсберг даже кивнул ободряюще. Когда водворилась тишина, Ойен встал, отступил немного в глубину комнаты и сказал:
-- Эту вещь я знаю наизусть. Она называется: "Сила любви".
"Мы ехали по железной дороге по незнакомой местности, незнакомой мне, незнакомой и ей. И оба мы были тоже чужие друг другу, мы видели друг друга впервые. "Почему это она сидит так безмолвно и неподвижно?" -- подумал я. И я наклонился к ней и сказал, а сердце моё стучало:
-- Вы грустите о чём-нибудь, фрёкен [ Фрёкен -- почтительное обращение к девушке из знатной или чиновничьей семьи (в отличие от йомфру -- обращения к девушке из простонародья). ]? Может быть, вы покинули друга там, откуда вы едете, дорогого друга?
-- О, да, -- ответила она, -- очень близкого и дорогого друга.
-- И теперь вы думаете, что никогда не забудете этого друга? -- спросил я.