Кольдевин отпил из своего стакана.
-- Я не припомню, чтобы так бывало уже раньше, -- заметил адвокат. -- Можете ли вы указать определённо на какой-нибудь случай, когда представители партий изменили бы своим принципам?
-- О, да! Были нарушенные слова, слова, о которых умалчивали, наконец слова, от которых открыто и спокойно отрекались. Да, мы не можем забыть этого... На представителей партий нельзя чересчур полагаться, зато нашей надеждой должна бы быть молодёжь. Нет, лидеры часто отступают от ранее намеченной программы. Да ведь это старый закон, что политический деятель, достигнув известного возраста, останавливается, даже иногда идёт назад и голосует против того, чего раньше добивался. Значит, против него должна восстать молодёжь, заставить его идти по-прежнему вперёд или столкнуть его.
Дверь отворилась, и вошёл Ларс Паульсберг. Он поклонился адвокату, который ответил ему и указал на стул возле себя. Но Паульсберг покачал головой и сказал:
-- Нет, я ищу Мильде. Он совсем не писал меня сегодня.
-- Мильде сидит вон там, в углу, -- ответил адвокат. И, обернувшись к Кольдевину, прошептал: -- Это один из самых знаменитых писателей среди молодых, так сказать, их глава, авторитет, Ларс Паульсберг. Вы его знаете? Если бы все были как он, вот тогда дело другое!
Кольдевин знал его по имени. Ага, так это Паульсберг! Он сразу понял, что это важный человек, потому что заметил, как все смотрели на него и перешёптывались. Да, да, писателей у нас всё-таки порядочно, грешно было бы опровергать это...
-- Как раз, когда я уезжал из Торахуса, туда приехал один, кажется, его зовут Стефан Ойен. Я читал две его книги. Он говорил, что страдает нервным расстройством, что полон новых планов, хочет создать что-то вроде течения в литературе. Платье у него на шёлковой подкладке, но, впрочем, держал он себя довольно просто. У нас там очень заинтересовались им, и всем хотелось посмотреть на него, но он отнёсся к этому очень скромно. Я провёл с ним один вечер. Вся его манишка была исписана: оказалось, что это стихи, длинные и короткие строчки, стихотворение в прозе. Он рассказал, что утром проснулся и почувствовал, что он в настроении, а бумаги под рукой не было, но он нашёлся и исписал всю грудь у своей сорочки. Он просил нас извинить за то, что пришёл в такой сорочке, у него были ещё, но они грязные, и пришлось ходить в этой. Он прочёл нам несколько своих произведений, вещи, полные настроения. Он производит впечатление большого искусника.
Адвокат не знал, серьёзно он говорит или шутит, потому что Кольдевин улыбнулся в первый раз. Но, должно быть, он говорил серьёзно.
-- Да, Ойен один из самых крупных наших писателей, -- сказал он. -- Он почти создал новую школу в Германии. Нет никакого сомнения в том, что поэзия его совершенно нова.