-- Ты находишь? -- спросил он, улыбаясь.
Он отошёл к окну и стал снимать со своего костюма тонкие серые волоски от её платья. Она по-прежнему сидела на диване, опустив глаза, розовая, и поправляла растрепавшиеся волосы. На каждой её руке блестело по кольцу.
Он не мог равнодушно оставаться у окна, она взглянула на него и заметила это. К тому же она была так хороша, именно сейчас, как-то особенно хороша, когда поправляла волосы. Он подошёл к ней и поцеловал её со всей горячностью, на какую был способен.
-- Не целуй меня, милый, -- сказала она, -- будь осторожен. Посмотри, что у меня сделалось! Это от весны!
Она показала ему маленькую свежую трещинку на нижней губе, тонкую, как от пореза ножом. Он спросил, больно ли ей, и она отвечала, что нет, не больно, но она боится заразить его. Вдруг она сказала:
-- Послушай, не можешь ли ты прийти сегодня вечером в Тиволи? Дают оперу. Мы бы там встретились. А то будет такая тоска.
Он вспомнил, что ему надо идти на выставку. Что будет потом, неизвестно, так что лучше не обещать.
-- Нет, сказал он, -- не могу, положительно не могу. Мы уговорились встретиться с Оле Генриксеном.
Ну, неужели он не может? Она была бы так горда, так благодарна ему за это.
-- Да почему тебе так захотелось вдруг в Тиволи? Уф!