Пока все это происходитъ, мнѣ приходится сидѣть молча и не принимать никакого активнаго участія. Могу ли я съ моимъ жалкимъ репертуаромъ французскихъ словъ начать оправдываться? Я только подамъ поводъ къ насмѣшкамъ и рискую, чего добраго, быть выгнаннымъ изъ ресторана. Итакъ, мнѣ ничего больше не остается, какъ выносить все молча.
-- Вонъ его! -- крикнулъ вдругъ кто-то передо мной.
-- Вонъ его! раздается вокругъ меня.
Я подзываю гарсона и расплачиваюсь. Покончивъ съ этимъ, я продолжаю спокойно сидѣть. Вокругъ меня разговоры принимаютъ все болѣе угрожающій тонъ.
Но въ это время дверь опять открывается и входитъ господинъ, котораго я знаю. Это докторъ Гольдманъ, корреспондентъ "Франкфуртеръ-Цейтунгъ". Онъ присаживается за мой столъ и спрашиваетъ, что здѣсь происходитъ. Я объясняю ему въ краткихъ словахъ все происшествіе. Онъ мнѣ сообщаетъ, что эта дама -- знаменитая mademoiselle G. Онъ идетъ къ ней, почтительно снимаетъ передъ ней шляпу и говоритъ нѣсколько любезныхъ словъ. Шумъ моментально утихаетъ. Докторъ и я выпиваемъ по стакану вина, окружающіе начинаютъ смотрѣть наменясъ дружелюбіемъ. Какой-то господинъ спрашиваетъ у доктора, и докторъ отвѣчаетъ:
-- Это русскій.
-- Русскій, русскій,-- проносится шопотомъ по всей залѣ.
Я спасенъ.
Передъ уходомъ изъ ресторана я получаю отъ mademoiselle G. букетъ фіалокъ.
Нѣсколько недѣль спустя, въ одномъ кіоскѣ для стрѣльбы въ цѣль во мнѣ признаютъ "русскаго". И хотя я стрѣляю самымъ жалкимъ образомъ, отовсюду раздаются возгласы одобренія, когда я изрѣдка попадаю въ доску.