Но едва я успѣваю спрятать мѣшокъ, какъ для меня становится яснымъ, что мнѣ нѣтъ никакого дѣла ни до Фалькенберга, ни до чердака, ни до постели. Я оселъ и дуракъ, и меня ничуть не занимаетъ вопросъ о ночлегѣ, я хочу видѣть только одного человѣка и затѣмъ покинуть дворъ и всѣ эти мѣста и деревню.-- Милостивый государь, -- обращаюсь я къ самому себѣ, -- не вы ли искали тихой жизни и здравыхъ людей, чтобы обрѣсти душевный миръ?
Я снова вытаскиваю свой мѣшокъ, взваливаю его себѣ на спину и въ третій разъ направляюсь къ усадьбѣ. Я дѣлаю крюкъ, чтобы обойти людскую, и подхожу къ главному зданію съ южной стороны. Въ комнатахъ свѣтъ.
Хотя и темно, но я снимаю со спины мѣшокъ, чтобы не походить на нищаго, и беру его подъ мышку и затѣмъ осторожно подхожу къ дому. Въ нѣсколькихъ шагахъ отъ него я останавливаюсь, снимаю фуражку и стою передъ окномъ навытяжку. Внутри никого не видно, не промелькнетъ ни одной тѣни; въ столовой темно, время ужина уже прошло. Должно быть, уже поздно, -- думаю я.
Вдругъ въ комнатахъ гаснетъ огонь, и весь домъ кажется покинутымъ и вымороченнымъ. Я все еще жду чего-то. Но вотъ появляется свѣтъ во второмъ этажѣ. Это ея комната, думаю я. Свѣтъ горитъ съ полчаса и затѣмъ гаснетъ. Теперь она легла. Спокойной мни!
Спокойной ночи навсегда!
Конечно, я не возвращусь сюда весною. Этого еще недоставало!
Выйдя на шоссе, я снова взваливаю себѣ мѣшокъ на спину и отправляюсь въ путь.
Утромъ я иду дальше. Ночь я провелъ на одномъ сѣновалѣ, и мнѣ было очень холодно, такъ какъ у меня не было одѣяла. Къ тому же я долженъ былъ отправиться въ путь на разсвѣтѣ, въ самое холодное время, чтобы не быть застигнутымъ на чужомъ сѣновалѣ.
Я иду и иду.
Хвойный лѣсъ чередуется съ березовымъ. По дорогѣ мнѣ попадается можжевеловый кустъ съ прямымъ стволомъ; я срѣзаю его себѣ на палку. Потомъ я сажусь у опушки лѣса и начинаю стругать и отдѣлывать свою палку. Кое-гдѣ еще на деревьяхъ остались желтые листья, а березы усыпаны сережками, на которыхъ дрожатъ дождевыя капли. Отъ времени до времени на такую березу опускается съ полдюжины маленькихъ птичекъ, и онѣ клюютъ сережки, а потомъ онѣ летятъ или къ камню, или къ какому-нибудь твердому стволу и очищаютъ свои клювики отъ клейкаго вещества. Онѣ ничего другъ другу не уступаютъ, онѣ преслѣдуютъ другъ друга, гоняются другъ за другомъ, несмотря на то, что въ ихъ распоряженіи цѣлые милліоны такихъ сережекъ. Та птица, которую преслѣдуютъ, и не думаетъ защищаться, а старается только спастись. Если маленькая птичка съ азартомъ нападаетъ на большую, то эта послѣдняя сейчасъ же уступаетъ ей; даже большой дроздъ и не думаетъ сопротивляться воробью, а бросается скорѣе въ сторону. Это, вѣроятно, происходитъ оттого, что энергія нападающаго наводитъ страхъ, думаю я.