-- Да, докторъ думаетъ, что онъ поправится, такъ я слышалъ.
-- Ну, спокойной ночи.
Счастливъ, кто богатъ и молодъ, и красивъ, и знаменитъ, и ученъ... Вонъ она идетъ...
Прежде чѣмъ я ушелъ съ кладбища, я нашелъ, наконецъ, довольно хорошій ноготь съ большого пальца, и я сунулъ его себѣ въ карманъ. Я подождалъ немного, стоялъ, осматривался по сторонамъ и прислушивался, -- все было тихо. Никто не крикнулъ -- "это мой!"
XII.
Фалькенбергъ и я отправились въ путь. Вечеръ, холодный вѣтеръ и высокое, ясное небо, на которомъ загораются звѣзды. Мнѣ удается уговорить моего товарища пойти мимо кладбища: какъ это ни смѣшно, но мнѣ захотѣлось посмотрѣть, нѣтъ ли свѣта въ одномъ маленькомъ окошкѣ въ домѣ священника. Счастливъ, кто богатъ и молодъ и...
Мы шли нѣсколько часовъ; у насъ не было тяжелой ноши, къ тому же оба мы были чужіе другъ для друга, и у насъ было, о чемъ поговорить. Мы прошли первое торговое село и подходили ко второму, и передъ нами уже вырисовывалась колокольня приходской церкви на ясномъ вечернемъ небѣ.
По старой привычкѣ, меня потянуло и здѣсь на кладбище. Я сказалъ:
-- Что, если бы мы переночевали гдѣ-нибудь здѣсь на кладбище?
-- Вотъ еще выдумалъ! -- отвѣтилъ Фалькенбергъ.-- Теперь вездѣ есть сѣно на сѣновалахъ, а если даже насъ прогонятъ съ сѣновала, то въ лѣсу во всякомъ случаѣ теплѣе.