И Фалькенбергъ повелъ меня дальше. Это былъ человѣкъ лѣтъ тридцати съ небольшимъ, высокій и хорошо сложенный, но съ нѣсколько согнутой спиной. У него были длинные усы, которые спускались внизъ и закруглялись. Онъ предпочиталъ говорить коротко и былъ сообразителенъ и ловокъ, кромѣ того, онъ пѣлъ пѣсни прекраснѣйшимъ голосомъ и во всѣхъ отношеніяхъ былъ совершенно другимъ человѣкомъ, нежели Гриндхюсенъ. Онъ говорилъ, смѣшивая два нарѣчія и употребляя также и шведскія слова, такъ что невозможно было по его говору узнать, откуда онъ.
Мы пришли на одинъ дворъ, гдѣ лаяли собаки, и гдѣ еще не спали. Фалькенбергъ попросилъ вызвать кого-нибудь для переговоровъ. Вышелъ молодой парень.
-- Нѣтъ ли для насъ работы?
-- Нѣтъ.
-- Но заборъ вдоль дороги въ скверномъ состояніи, быть можетъ, мы могли бы поправить его?
-- Нѣтъ. Намъ самимъ теперь въ осеннее время дѣлать нечего.
-- Нельзя ли намъ здѣсь переночевать?
-- Къ сожалѣнію...
-- На сѣновалѣ?
-- Нѣтъ, тамъ еще спятъ работницы.