-- Что вы читаете? -- спросил Бондесен. -- Как, политическую экономию?
-- Да ничего особенного, -- тихо отвечает Гойбро.
-- Вы, вероятно, много читаете?
-- Нет, я читаю немного, не очень много.
-- Да, во всяком случае вы не читаете "Газеты". Не понимаю, как человек вообще может обойтись без чтение такого органа. Но знаете что: вы с жаром утверждаете, что не читаете "Газеты", а между тем читаете её усерднее всех, как я слышал; если не ошибаюсь, я узнал об этом в одном из номеров самой газеты. Но это относилось, конечно, не к вам, Боже сохрани! За ваше здоровье! Нет, Боже сохрани, ведь это к вам не относилось, а? Скажите на милость, что вы собственно имеете против "Газеты"?
-- Я, собственно, ничего против неё не имею, пусть её считают чем угодно. Я только не читаю её больше, у меня пропал к ней интерес, и она мне кажется смешной.
-- Вот как! По-вашему выходит, что она совсем не руководящий политический орган? Она не имеет никакого влияния? Она, значит, меняла убеждения, обманывала и совершала разного рода низости? Разве вы когда-нибудь видели, чтобы Люнге отступил хоть на один вершок от своих убеждений?
-- Нет, я этого не знаю.
-- Вы не знаете. Но ведь прежде, чем говорить, надо знать, о чём говоришь. Простите.
Бондесен был в превосходном настроении и говорил громко, с оживлёнными жестами, -- ничто не могло его остановить.