-- Да ведь эти статьи печатали не мы, -- говорит он, -- а "Норвежец".
Люнге с лёгким нетерпением морщит лоб и отвечает:
-- Наивность! Мы, наверное, поместили где-нибудь заметку, сообщение. Публика не занимается перечитыванием старых газет, чтобы удостовериться, было или не было помещено то или другое. Скажите, что наша предшествующая статья об условиях жизни наших моряков пробудила неимоверный интерес, и нет ничего удивительного, и так далее. Можете написать целый столбец. Но поторопитесь -- чтобы она появилась у нас завтра.
Затем редактор снова закрыл дверь и исчез в своей конторе.
Но Лепорелло услышал от него немного слов сегодня: Люнге был всё время очень озабочен, поглощён какими-то таинственными размышлениями и отвечал только "а" и "да" на всё, что ему говорили.
В сущности, он вёл очень изнурительную жизнь; одному Богу известно, как неизбежно грубеют руки от такой напряжённой и часто некрасивой работы, как его. Надо было беспрестанно изворачиваться на все лады и всё время быть настороже, а какая награда за всё это? Его заслуги совсем не ценились. Теперь чуткость покидала его, и ему казалось, что всё это не заслуживало его усиленной работы. Вот сегодня прибежала эта прачка из Гаммерсборга и упрекала его за то, что её воззвание не было помещено. Не помещено, не помещено, постоянно одна и та же жалоба, как возможно всё поместить? Эта женщина поблагодарила его за деньги, которые она получила, и при этом начала плакать: ведь теперь ей снова нечем жить, а воззвание ещё не напечатано. Эта сцена случилась совсем некстати, она застала его не в настроении, и он коротко и ясно дал понять этой женщине, что ему самому тоже надо заботиться о жене и детях, кроме того, откровенно говоря, существует ведь попечительство о бедных, к которому она может обратиться. Разве он ей не помог уж однажды от чистого сердца? Видит Бог, он сочувствует ей и пожертвовал для неё, может быть, даже больше, чем он имел на это право из-за своих близких. Что касается воззвания, то он совершенно забыл о нём. Нельзя же обо всём на свете помнить. Но, впрочем, он отложил её объявление исключительно из заботы о ней самой: будь её воззвание напечатано одновременно с важными разоблачениями, ни одна душа не прочитала бы его, оно было бы не замечено, как и всё остальное в эти дни. Теперь он сделает всё, что может, и напечатает воззвание уже завтра.
Нет, не было благодарности, не было воздаяния за заслуги ни с чьей стороны, менее всего со стороны необразованных людей. А он-то работал, как раб, все эти годы, все свои силы положил именно за эти слои народа. Не стоило трудиться, наградой была постоянно только одна грубость.
Как он себя превосходно чувствовал в комнатах фру Дагни Гансен, где всё было изящно и богато, где приходилось иметь дело с образованными людьми, и где умели ценить человека по заслугам. Это не значит, что он подошёл к ней хотя бы на один шаг ближе, чем в начале их знакомства; нет, она кокетничала с ним, обольщала его чувствительное сердце и клала свою белую руку на его рукав; но он никогда не должен мечтать о чём-нибудь большем; ведь никто, никто не был безупречнее этой молодой женщины из приморского города. Поэтому он был принуждён каждый раз снова возвращаться к своей бледной артистке, на которую немногие или даже никто уж не обращал внимания. Да, откровенно говоря, он имел ещё в запасе фру Л., уроженку Бергена; но эта женщина, которую вследствие её толщины и белой кожи прозвали "камбалой", начала ужасно надоедать ему, а он не был таким человеком, чтобы выносить какое-либо стеснение. Если он и не сумел увлечь фру Дагни, он всё же всегда любовался ею и млел от нежного и приятного чувства при пожатии её руки и от аромата в её комнатах. В её жилище на каждом шагу бросалось в глаза что-нибудь красивое и изящное, а в ушах звучал приятный разговор.
Как непохожа на всё это была та обстановка, в которой он, в сущности, был дома! Политика и опять политика, бессилие правительства и королевские комиссии, -- воззвание от бедняков и неблагодарность за усердную работу. Всё это скверно пахло, и временами его артистической душе становилось противно от всего этого.
Взять хотя бы председателя одельстинга, самого главного вожака партии после ухода его сиятельства. Простой крестьянин, человек, который никогда не имел возможности научиться приличиям, рабочий в фризовой одежде и с полосами от серных спичек на брюках. Но разве нужен лучший пример, чем этот крестьянин, который продал новость о бесчестии своей дочери за деньги, за звонкую монету? О, это было беспредельно, неизмеримо! Он должен был буквально торговаться с этим негодяем, чтобы хоть каким-нибудь образом удержать его в границах приличий.