Он встретился с Шарлоттой однажды утром на лестнице, они оба невольно остановились, и она вдруг покраснела. Гойбро не мог удержаться и спросил, улыбаясь:
-- Фрёкен ещё не в голубом платье? -- И в то же время посмотрел на часы и добавил насмешливо: -- Уже половина девятого.
Но это было для Шарлотты уж слишком. Может быть, если дело на то пошло, она больше не получает от голубого платья такого удовольствия, как всем кажется. Но что же ей было делать? Бондесен звал её на прогулки, велосипед был вычищен, и платье приходилось надевать. Она умолкла, углы её рта слегка подёргивались.
Он увидел, что оскорбил её, и хотел снова всё уладить, всё исправить. Она ведь была самой прекрасной на земле, и, хотя он был полон злобы, она простила ему и стояла у перил, не уходя. Это было больше, чем он заслуживал.
-- Простите меня, -- сказал он. -- Я не скажу, что я не намеревался обидеть вас, ведь я этого хотел. Но я раскаиваюсь.
-- Мне кажется, -- сказала она, -- что вам должно быть всё равно, хожу ли я в голубом или в сером платье.
-- Да, да, -- ответил он.
Это ведь были искренние слова. Он взялся за шляпу и хотел удалиться.
-- Я только думала, -- сказала она, -- что для вас это совершенно безразлично. Вы ведь у нас совсем больше не бываете.
О, он понял эту вежливость, которой она старалась смягчить предшествующие слова. Он ответил так же осторожно, так же холодно: