Тут Эндре Бондесен громко захохотал и ударил себя по колену. До этого мгновения он сидел, онемев от восхищения, и не шевелился. Замечательно было то, что он уже наполовину опьянел к приходу Люнге, но хмель быстро прошёл. По счастливой случайности оказалось, что они ещё не всё выпили, не все ещё бутылки опустели, и когда Люнге предложили выпить стаканчик, он тотчас же согласился, откровенно и с благодарностью. Он был в этот вечер в хорошем настроении.

Он сказал Шарлотте комплимент за её изящную езду на велосипеде и заставил её покраснеть. Два раза он наклонялся к ней и любовался её рукоделием, в остальном он был очень сдержан и говорил большей частью с мужчинами, словно не за чем иным и не пришёл, как за статьёй Илена. Все его взгляды со стороны на Шарлотту не должны были ничего означать. А как она была прекрасна, такая молодая и цветущая! Рыжеватые волосы сияли, словно золото, при свете лампы, он никогда не видал ничего подобного, а брови почти сливались над переносицей. Даже маленькие, розовато-красные прыщики на её лице приводили его в восторг. Юность забурлила в этом пожилом господине, его задорные глаза блестели, и он всё время улыбался от влюблённости. К тому же, как он себя хорошо чувствовал в этом уютном семейном кругу, где комната была полна молодыми девушками и поклонниками! Старое, доброе имя семьи чувствовалось везде, в резьбе на старой мебели, в двух-трёх фамильных портретах на стене, в каждом слове, которое произносили эти люди, -- они были рождены благородными, воспитанность была в их крови. Люнге не видел, каким бедным и изношенным всё стадо у фру Илен, он не замечал недостатков, он нашёл успокоение, как человек, который добрался до миски и наслаждается. Картины на стенах были, конечно, старинной хорошей художественной работы, рюмка, из которой он пил дешёвое шампанское, была из тонкого гранёного стекла. А как приятно пить из гранёных рюмок.

Он с неохотою встал, собираясь уходить, поблагодарил от чистого сердца за большое удовольствие, которое получил, и направился к двери.

-- Значит, я буду надеяться, что вы принесёте мне статью в самом непродолжительном времени, -- сказал он Илену. -- До свидания.

Люнге пошёл дальше по Гегдегаугену, всё более удаляясь от своего дома, на окраину города, где улицы были словно поля, а дома находились далеко друг от друга. Он искал господина Конгсволя, своего школьного товарища, который служил в департаменте юстиции. Люнге хотелось выведать у него одну тайну, когда для этого настанет время; у него мелькнула в голове эта удачная мысль в то время, как он сидел у Иленов. Даже здесь, в этой обстановке, которая ему нравилась, находясь лицом к лицу с молодой женщиной, которая на него так сильно действовала, даже здесь Люнге сохраняет самообладание, и его живой ум продолжает работать. Недаром он был великим редактором.

Он наконец находит скромное жилище Конгсволя и входит в него.

-- Не пугайся, -- говорит он тотчас же и улыбается, у него ведь ещё светлое настроение и поэтому он шутит, -- я не пришёл тебя интервьюировать.

Но Конгсволь, который чувствует себя польщённым этим посещением и в то же время очень смутился, стоит совсем безмолвно, даже не может припомнить, чтобы он когда-нибудь был с редактором на "ты". Люнге по-товарищески пожимает его руку и кажется привлекательным, по обыкновению. Немного спустя двое знакомых ещё со времени студенчества сели у стола и начали беседовать.

Их судьбы были различны. Люнге посчастливилось, он стал одной из наиболее известных в стране личностей, могущественным человеком, который одним словом мог склонять головы и проводить свои желания. Конгсволь лет двенадцать-четырнадцать сидел и искривлял свои пальцы перепиской в департаменте, его жалованье было и осталось ничтожным, а рукава его мундира блестели от ветхости. Да, слишком уж медленно подвигается дело повышения на государственной службе.

Люнге спросил: