При всём своём желании, он не мог не ответить фру Илен, что он, к сожалению, нанял комнату на Парквайене на целый год. Ему очень жаль.
Тут он услышал, что Фредрик в соседней комнате встал, он поднялся и ушёл туда. В это мгновение Бондесен был недоволен всем. Не помогло и то, что фру Илен тоже нашла немного странным, что именно в этот раз он нанял комнату на целый год.
Шарлотта посмотрела ему вслед всё теми же весёлыми, доверчивыми глазами. Она вдруг стала самой счастливой из всех, так сильно её обрадовало, что Бондесен выдал всем их тайну относительно этого "ты".
Она встала и догнала Бондесена в передней.
-- Спасибо! -- сказала она. -- Спасибо!
Он обнял её. И её-то он хотел минуту тому назад оттолкнуть от себя! Он не знал, что с ним было; никогда он не будет её огорчать, никогда. Он попросил у неё извинения за то, что погорячился, и, прежде чем уходить, наклонился к её уху и условился с ней, что они встретятся вечером...
Фредрик вышел в комнату, он был немного бледнее обыкновенного, слегка утомлён за последнее время усиленной работой над политическими статьями. Эта работа стоила ему гораздо большего напряжения, чем все его научные статьи. Он не был политиком, он никогда особенно политикой не интересовался. Если левая говорила одно, а правая другое, то, вероятно, иначе быть не могло, но правда была на стороне правой, он чувствовал это в глубине души, хотя обыкновенно говорил, что находит также очень много справедливого и в оппозиции левой. Но теперь Илен попал на ложный путь, для его науки оставалось всё меньше и меньше места, "Газета" была наполнена политикой изо дня в день. Статьи об унии наделали много шуму во всей стране: даже шведская братская пресса обратила на них внимание и отзывалась о них с большой похвалой, а Люнге каждый день выступал то с ответом, то с разъяснением по поводу этих статей. Среди всего этого Илен был почти совсем не у места и не мог заниматься какой-нибудь работой поважнее, чем производство вырезок и переписывание маленьких заметок. Но эта работа не была на высоте его требований, и, идя в редакцию, он вполне искренно желал, чтобы поскорее настал конец этой политической перебранке.
Но в эти дни "Норвежец" получил неожиданное удовольствие видеть своё постоянство вознаграждённым. К нему стали приходить десятки новых подписчиков, старых, убеждённых либералов, которые теперь оставили "Газету", седых ветеранов, преданных партии. В первый раз Люнге устроил неожиданность, которую публика не хотела одобрить, -- так смешно и ошибочно он никогда раньше не поступал. Но он не считал дело потерянным, -- никогда, -- все ещё увидят, что за ним осталась возможность смеяться последним. Он немного заупрямился, но разве он не имел права немного заупрямиться для развлечения? Разве это должно было тотчас же быть поставлено ему в вину? Разве его газета не была единственным органом, достойным того, чтобы его читали? "Норвежец", который был, так сказать, накануне своего издыхания, снова воспрянул и хотел жить, он приобретал подписчиков и собирался существовать рядом с "Газетой"! Ладно, пусть живёт. Он всё же, несмотря на свои недостатки, старый товарищ по убеждениям, пусть живёт. Люнге никогда не будет завидовать его нищенским крохам.
Он знал, что большинство в городе было на его стороне, Христиания не могла обойтись без него, здесь он был в своей родной стихии. Какая важность, если пара провинциалов или кучка крестьян отказалась от его газеты? На их место явились новые читатели, люди, политическим убеждениям которых соответствовало его изменившееся направление. Он переносил и более сильные бури.
И он расспрашивал Лепорелло каждый день об отношении города к случившемуся: ну, что же думают в городе? что говорят в "Гранде"?