Тарэ. Да, но двадцать лѣтъ тому назадъ.
Карено. Какія глупости! Пятьдесятъ лѣтъ еще не старость. Я, вѣроятно, написалъ "шестьдесятъ"?
Тарэ. Вы написали "пятьдесятъ". Заключеніе гласитъ такъ. Сжимая кулаки. "Зачѣмъ переносите ложь, вы, юноши? Почему не идете вы на улицу, не ищете человѣка пятидесяти лѣтъ и не говорите ему: "прочь съ дороги, старикъ! Мы моложе тебя. Твоя жизнь кончена, дай мѣсто нашей. Умирай съ Богомъ".
Нѣкоторые. Браво! Браво!
Карено. Теперь они гремятъ. О, замолчите... Нѣтъ, это было написано не подумавъ. Вытираетъ лобъ. Коротко и ясно: чего вы требуете отъ меня, господа? Вы вѣдь знаете, что мнѣ самому пятьдесятъ лѣтъ.
Тарэ. Тѣмъ-то вы и велики, что вамъ пятьдесятъ лѣтъ и вы еще молоды.
Карено. Да, я еще молодъ. Не правда ли, вы тоже такъ думаете? Но я созрѣлъ противъ прежняго.
Хойбро. Итакъ, на выборахъ мы можемъ на васъ разсчитывать?
Тарэ. Пст! Это само собой разумѣется! Къ Карено. Весьма возможно, что теперь вы стали опытнѣе, чѣмъ раньше; я не могу судить объ этомъ. Но во всякомъ случаѣ мы дорожимъ вами такимъ, какимъ вы были прежде. Вы не звучали за одно съ хоромъ глупцовъ, вы были драгоцѣннымъ диссонансомъ нашей страны.
Карено. Да, такъ когда-то было. Въ Персіи есть поговорка: Я спрашиваю своего муленка: "Мой быстрый скакунъ, можешь ли ты перенести меня въ городъ?" И муленокъ встаетъ на дыбы и говоритъ: "Да". Черезъ двадцать лѣтъ я спрашиваю того же муленка: "Послушай, муленокъ, мой гнѣдой скакунъ, можешь ли ты перенести меня въ городъ?" И онъ падаетъ ницъ и хрипитъ: "Да".