Погода как будто грозила никогда не измениться, и море с каждой вахтой, с каждым рассветом становилось всё бурнее и бурнее. Туман приходил и уходил, вихрь на короткое время прогонял его, но очень скоро он окутывал нас снова, и беспрерывный свист снастей доходил даже до нижней палубы. Ночью несколько коек сломалось, люди скатились на пол; усталые и измученные морской болезнью, они натянули на себя одеяла и озябшие, полунагие, не в силах достать свои матрацы, они самым жалким образом заснули на каких-то мешках и сундуках.
Около полуночи какая-то женщина просунула голову в дверь нашей каюты. Она с трудом взобралась сюда по крутой лестнице из отделения для семейных.
Фонари угрюмо горели на своих крюках, и голова женщины странно вырисовывалась в отверстии люка.
-- Не может ли кто-нибудь сходить и заявить, что внизу, на дне парохода, страшный шум?
Никто не отвечал.
Женщина закричала громче, чтобы разбудить кого-нибудь:
-- Нет ли кого-нибудь, кто бы заявил, что на пароходе течь?
Теперь некоторые громко рассмеялись, и женщина ушла, настойчиво продолжая бормотать, что пароход дал трещину.
Господин Нике в самом плачевном состоянии лежал на своей койке. Это был всё один и тот же, подозрительный, непрекращающийся "припадок". Кто-то из его товарищей спросил его даже, не умер ли он.
-- Нет, так счастливо для него это ещё не кончилось, -- пробормотал он.