-- С добрым утром, милый батюшка! -- весело воскликнула она, протягивая отцу руку.
Альмарик отвечал на приветствие, но не поцеловал дочь в лоб, как обыкновенно делал каждое утро.
Несколько озадаченная тем, что она не встретила обычной ласки и полагая, что невзначай в чем-нибудь провинилась, почему отец и не поцеловал ее, Августа спросила опечаленным голосом:
-- Не обидела ли я тебя, папа? Ты на меня сердишься?
-- Как так, дитя? -- удивился Альмарик. -- Что это тебе пришло на ум спрашивать?
-- Я... я не знаю, -- отвечала нерешительно молодая девушка. -- Ты что-то сегодня такой серьезный. Не огорчила ли я тебя чем-нибудь, тогда прости мне, пожалуйста!
-- Ничуть не бывало, милое дитя, -- отвечал тронутый отец, привлекая к себе дочь. -- Я, право, не знаю, в чем тебя прощать. Ведь ты у меня всегда милая и послушная девушка. Тебя удивляет, отчего я сегодня серьезнее обыкновенного? Изволь, я скажу тебе. Я не могу избавиться от мысли, что у наших друзей через улицу случилось какое-нибудь несчастье. Чем больше я об этом думаю, тем...
-- У Минсов? Несчастье? -- перебила его встревоженная дочь. -- Но почему же ты так думаешь?
-- Не знаю; по крайней мере, для своего предположения я не могу пока найти никакой другой причины, как ту, что у наших соседей, как ты и сама видишь, все окна заперты. Молодого Дюбура, за полчаса перед этим стучавшегося в дверь самым отчаянным образом, не впустили. Разве ты не слыхала грохот?
-- Как не слыхать! Я помогала матушке одеваться. Так вот кто разбудил всех, этот отврати....