-- Прошу извинения, монсеньор, -- возразил молодой человек, -- но я думаю, что вашему высокопреподобию объяснили, что на это имя я имею некоторое право, потому что это имя моей матери.
-- Допустим, что вы имеете право носить его, с чем я, однако, не согласен, но что вас вдруг заставило называться именем вашей матери?
При этих словах папский легат устремил на Дюбура строгий инквизиторский взгляд, который тот, однако же, выдержал, не моргнув глазом.
-- Монсеньор, -- отвечал он спокойно, -- присутствующий здесь доктор может засвидетельствовать, что я не мог действовать иначе, чем я действовал, вследствие чего я и был принужден, хотя и не по доброй воле, переменить имя. Далее господин доктор засвидетельствует, что дело чести, имевшее печальный исход, заставило меня как можно скорее оставить Монпелье, где я учился и в котором мне хотелось остаться.
-- Ну, а что это за дело чести? -- спросил Винчентини с напряженным вниманием, когда молодой человек, взглянув на кивавшего ему доктора, замолчал.
-- Это дело чести, ваше высокопреподобие, -- отвечал Дюбур, -- заключалось в том, что один мой мнимый, как оказалось, приятель, -- до сих пор я не умел выбирать себе друзей -- постарался, распустив обо мне низкую клевету, отбить у меня молодую, прекрасную и богатую девушку, на которой я хотел жениться. Вследствие этого между нами произошла крупная ссора; мой, так называвшийся, друг осыпал меня бранью до такой степени, что я, в бешенстве, ударил его в лицо. О мирном окончании ссоры нечего было и думать; спор между нами должна была решить шпага. Драться мне, все-таки, не хотелось не потому, что я боялся быть убитым, но потому что данную клеветнику оплеуху я считал самым лучшим наказанием, а также и потому, что мне было в высшей степени противно проливать кровь человека, который, несмотря на свой подлый характер, был все-таки таким же Божьим созданием, как и я.
-- Но мое колебание, -- продолжал Дюбур, мрачно глядя перед собою, -- сделанные мною попытки избежать поединка, мой противник истолковал себе трусостью. Распуская обо мне двусмысленные слухи, отпуская, при встрече со мной, ядовитые, колкие насмешки, он сумел возбудить во мне с трудом сдерживаемую ярость, так что я, чтобы не сделаться посмешищем друзей и знакомых, вынужден был согласиться на дуэль. Я схватился за шпагу и... убил недостойного клеветника. Пусть будет небо свидетелем... я не желал смерти своего противника, -- прибавил Дюбур глухим голосом и, казалось, сдерживая рыдания.
На глазах тронутого аббата Сестили заблистали слезы при взгляде на молодого человека.
-- Утешься, сын мой, -- проговорил он, -- так было угодно Богу и потому тебе и отпущены были грехи твои.
-- Ваша правда, ваше преподобие, -- отвечал Дюбур с горечью, не взглянув, однако, на седовласого священнослужителя, -- однако в часы уединения совесть слегка укоряет меня. Но позвольте покончить мою исповедь.