Затем, глубоко вздохнув, он продолжал в прежнем тоне:
-- Я был поражен как громом, убедившись, что мой противник убит. Я считал себя за убийцу и хотел добровольно отдаться в руки человеческого правосудия, чтобы искупить своп тяжкий грех. Но это решение, принятое в минуту глубокого отчаяния, продлилось недолго; во мне снова пробудилась жажда жизни, мне не хотелось умирать, по крайней мере, я содрогался при мысли, что я должен принять смерть от руки палача, к которой меня бы наверно присудили, если бы я отдался па произвол властей. Чтобы избавиться от этого, я нашел убежище во владениях святого отца. И здесь-то, монсеньор, чрез посредство одного из своих самых ревностных и благочестивых служителей, высокопочтенного аббата Сестили, Бог простил мне мое согрешение. Ему я покаялся в своем тяжком грехе, он был дружеским, добрым советником, утешителем и помощником и дал мне отпущение. Я покаялся, и только во избежание худой славы, которая всегда следует за такими делами чести, я переменил свое имя Ланглад на Дюбур. Вот и все, ваше высокопреподобие, что я могу вам сказать, -- закончил молодой человек свое признание, робко поднимая глаза на папского легата.
Обращаясь к врачу, этот последний спросил:
-- Вам известна эта дуэль, любезный доктор?
-- Да, монсеньор, она подняла большой шум в нашем городе и потому уже, что убитый принадлежал к одной из известнейших у нас семей.
-- Можете ли вы подтвердить по совести, что молодой человек, как он говорит нам, старался избегать дуэли? -- продолжал спрашивать Винчентини.
-- Не только это, -- отозвался спрошенный, -- но я должен даже объяснить вашему высокопреподобию, что Ланглад вел себя при этом очень благородно; он пощадил своего противника, потерявшего жизнь только потому, что в слепой ярости он сам наткнулся на шпагу.
-- Так что эту дуэль можно считать за несчастный случай?
-- Так точно, монсеньор.
-- Благодарю вас, господин доктор, -- отвечал папский легат и, обращаясь к молодому человеку, прибавил: