Ярко бьет в заскорузлые лица загнетинских заходящее солнце, путается красное в лохматые бороды, и кажется, не к дому они идут, а льются с зеленых пригорков цветистым потоком туда, в зарю, в веселое и говорливое завтра.
-- Только как же, Прохор, без Бога-то? Без Бога и этак весело? -- чмокает дядя Иван. -- Вон как весело пошли загнетинские... любо...
-- А ты слушай, ты все о птице да о том о сем, а птица -- она не резон человеку. Человеку другой зарок, чем птице. Ему трудом да разумом украшаться надо, -- и оба выходят на зеленый пригорок.
Дядя Прохор обернулся и плюнул в глухое беспутье последнюю горечь. А дядя Иван посмотрел в синеву и истово перекрестился на золоченую маковку Дионисия, в последний раз блеснувшую в вечернем тумане.
-- Ноне великое облегчение народу... пусть бы...
А кто-то в болоте сзади еще ворочается, хлюпает жижу, и печально несется из болотных туманов:
-- И-и-гоо-ре... бр-а-тцы мо-о-о-й, не знаю... Как она увидела да вдоль по чугунке, а он все ближе, ближе: я ему крычу: будь доб... Свороти... А он, сволочь, свистнул, да што было, уж и не помню... Очнулся это я, -- лежу под откосом, а рядом хвост да копыто, и все, а его и след простыл. Только дымок за лесом. Не-э-э знаю, такая была, братец ты мой, покойница кобыла-то... -- снова теряется за соснами и корягами голос.
А впереди толпятся на западе облака, но облака в огненно-красном пожаре. И плывут они, облака, над загнетинской вотчиной с востока на запад. И подгорают...
1923