-- Фу-т-ты, право, досада... -- А какая досада -- и сам не знает. Смотрит на стог, точно глаза ему подменили, бормочет: "Нет, стог не кривой, стог справедливый... и стог не меньше суседских, а вот -- не глядел бы..."
Хотелось высказать дяде Прохору еще что- то, но слова неуклюже запутались в бороде, а в душе поднялось такое, будто затем юн и жил, чтобы делать ненужное, все навыворот.
-- Экое искушение...
Хочется что-то понять, и не может, и пуще растет у него досада. Пухнет досада, и будто в груди у него не сердце, а стог прошлогоднего сена.
Конечно, дядя Прохор, он не такой, чтобы встать перед делом да на зряшные думы тратиться, вроде как время бы проваландать, а тут надо бы косы да грабли увязывать, а он как вколоченный.
Даже портошницы у дядя Прохора свисли как-то неладно, растерянно, одна короче, другая длинней. И вилы в руках у Прохора ни к чему: стоит, хмурится.
И будто птица, улетела из глаз у Прохора радость за прожитый день.
V
Несколько о дяде Иване и его радости
Заметно остыла на приболотке золотая теплынь.