Он сидит в глубоком кресле. Ему тяжело лежать… Он так изменился за эти дни, что его едва можно узнать. Но глаза его по-прежнему ясны и светлы. Тена-Инжит не мог спасти его, но все-таки мы обязаны ему тем, что больной сохранил рассудок, что его не постигла участь несчастного Венцеля Апориуса.
Дядя долго и молча смотрит на меня. Я сижу в кресле и знаю, что он читает мои мысли. Это не страшно. У меня одна мысль: безмерная скорбь о нем.
— Встань! Присядь сюда, на ручку моего кресла. Нет, не плачь! Для каждого из нас придет этот час.
Он умолкает…
Голова его падает. Холльборн бросается к нему, но дядя говорит, улыбаясь:
— Нет, еще не конец… — И продолжает: — Я продиктовал Холльборну мою последнюю волю. Я подписал завещание. Свидетелями были Холльборн и врач, которого вы пригласили ко мне, но который уже бессилен. Бессилен так же, как и Тена-Инжит. Кстати, Тена-Инжит еще вчера сказал мне, что надежды нет. Сердце останавливается. Возьми завещание, пойди к себе, прочти его внимательно и возвращайся сюда.
Он видит, что я колеблюсь, и добавляет с грустной улыбкой:
— Не бойся. Еще есть время… Иди…
Я читаю строки, набросанные Холльборном…
Рука его непривычна к письму, и я с трудом разбираю слова, продиктованные дядей: