«Я умираю. Я знаю это. Я охотно пожил бы еще, но надо быть благодарным судьбе и за то, что она мне дала. Тебе, милый мой Фриц, я завещаю все, что мне принадлежит. Я усыновил тебя, соблюдая все формальности, когда был в Сан-Франциско. Спасибо, мой мальчик! Ты не обманул меня. Будь же твердым и сейчас. Прочти эти строки внимательно и сообщи мне твое решение… Я должен знать его, пока я жив.
Наше дело закончено. Все машины установлены. За последние годы я продал очень много радия. Я как будто предвидел, что с горой Руссель случится несчастье. В банке Сан-Франциско на моем счете лежат сто миллионов фунтов стерлингов.
Ты будешь нести ответственность за этот капитал, если… если ты примешь мои условия.
Первое из них: Электрополис, — любимое мое детище, моя гордость, создание моих рук и моего разума, — должен принадлежать не одному хозяину. Я жил и работал не для того, чтобы после моей смерти появился новый владетельный князь. Нет! Электрополис должен принадлежать тем, кто будет работать над дальнейшими усовершенствованиями его, кто будет вкладывать силу своих мускулов и своего мозга в создание города, где люди будут не рабами труда, а строителями могущественных машин. Это мое первое условие.
Второе: все машины, находящиеся здесь, все чудеса техники — все, что дает нам право сознавать себя неуязвимыми и недоступными для вражеских налетов, должно служить только для защиты Электрополиса — города могучих машин и счастливых людей, но не для нападения. Никогда в жизни не должны быть мои изобретения орудиями наступательной войны.
Если ты согласен принять эти условия, я делаю тебя ответственным распорядителем моего состояния. Употреби его на ту цель, которую я тебе указываю. Если же нет, если ты не разделяешь моих взглядов, взглядов старого бродяги, всю жизнь боровшегося за свободный труд, если ты хочешь быть только миллионером, — тогда возьми себе один миллион из моих денег и уезжай куда хочешь.»
Я снова у дяди. Он дремлет. Холльборн сидит подле него и следит за пульсом. Он делает мне знак…
— Пульс все слабее и слабее…
Кажется, дядя услышал. Он выпрямился. Какая энергия сохранилась еще в этом истощенном болезнью теле! Он подозвал меня:
— Итак?..