-- А между тем, когда я заболел, -- произнес он тихо, -- быть может, он говорил сам с собою, -- смерть... опять поздоровалась со мною. Гм!
-- Я встал утром в обыкновенный свой час и только что хотел одеваться, как пол начал уходить из-под моих ног. Я пробовал стать крепче на ноги, но напрасно; все кружилось вокруг, мне казалось, что я сам начинаю вертеться... Сила, которой невозможно было противостоять, тянула меня неудержимо вниз; я испытывал не беспокойство, а только сильное удивление. Встречаясь с силою, которой невозможно противостоять, чувствуешь всегда какое-то глубокое почтение, благоговение... это именно я и испытывал. Гм....
-- Когда я очнулся, я почувствовал, что представляю из себя какую-то невероятно тяжелую... тяжелую массу, которая лежит на кровати, глубоко погружаясь в нее; свинцовая тяжесть сковывала все мои члены; я испытывал смертельную усталость. И слабость, такую страшную слабость, что каждый нерв мой ощущал ее. При этом я по-прежнему чувствовал головокружение; постель колыхалась подо мною; мне казалось, что я лежу на воде и что меня укачивают волны... Ничего другого я не сознавал, кроме этой страшной тяжести и этого медленного укачивания. Гм! Открыть глаза, двинуть пальцем... мне это даже на мысль не приходило. Мне одного только хотелось -- отдыха, -- одного только отдыха. -- Отдыхать всем телом, всеми членами, всеми мыслями, всеми ощущениями, всеми каплями моей крови, всеми частицами моего тела. -- Все окружающее было покрыто точно туманом, неясно, смутно; полузабытье, полусон: но мне это было приятно. Если у меня было какое-нибудь желание, то лишь одно: глубже, сильнее погрузиться в этот сон, все глубже и глубже, и еще глубже; заснуть хорошенько, всецело проникнуть в окружающий меня мрак, в охватившую меня ночь. Я знал, что этот мрак -- смерть; но я жаждал ее, стремился к ней с болезненным спокойствием: дай Бог, чтобы она скорее пришла. -- Лежать и сознавать себя было мучительно; как бы скорее ночь, ночь, полная ночь! -- вытянуться и умереть: -- ах, как бы скорее!
-- Так-то боится человек смерти, когда она близка!
-- Мне кажется иногда, что я с удовольствием лег бы и умер. И эта мысль очень утешительна.
-- Глупо делают люди, изображая нашего последнего друга в виде скелета с косою. Это все монашеские выдумки, гм! -- Кто изображает смерть в таком виде, тот никогда не встречался е нею. -- Это вовсе не скелет, это молодой бог... или, скорее, молодая, прекрасная богиня. Бледная и серьезная, строгая с виду; но кто ближе ее узнает... тому это строгое лицо кажется спокойным и кротким, полным материнской нежности, внушающим глубокое доверие; а глаза такие большие, глубокие, полные сострадания, гм, сострадания...
-- Нет, она не желает нам зла, когда приходит. Она берет нас в свои объятия и баюкает нас точно во сне, в светлом, приятном сне; она заставляет нас все глубже и глубже погружаться в этот светлый приятный сон... пока сон этот не приводит нас к иному, светлому утру... а это и есть будущая жизнь.
-- Так вы верите в будущую жизнь, дядюшка? -- А отец говорит, что ее нет...
-- Одна особа обещала встретиться со мною там.... а она живет.
Я знал, о ком думал дядюшка, и молчал. Он не забыл ее, бедный дядюшка! Я лег на галерее, устремив взор на вечернюю зарю, пока ее золотистые тени не приняли формы лица строгого, серьезного, но становившегося все более и более кротким, по мере того, как я всматривался в него.