Князь старался казаться веселымъ въ обществѣ друзей и не сообщилъ имъ ничего о случившемся. Онъ не хотѣлъ подвергать ихъ опасности изъ-за своей неосторожности, а они, конечно, еслибы узнали о дуэли, то всѣ захотѣли бы быть его секундантами. Исключеніе сдѣлалъ онъ для одного Аттиліо, которому во время общаго разговора незамѣтно лепнулъ, чтобы онъ оставался ночевать, такъ-какъ у него до него есть дѣло. Когда пріятели стали прощаться, то Аттиліо, подъ предлогомъ необходимости сказать князю нѣсколько словъ по одному частному дѣлу, остался у него въ нумерѣ.
На зарѣ слѣдующаго утра легкій стукъ въ двери нумера показалъ князю, что наступила минута переговоровъ о дуэли. Когда дверь была полуотперта, въ комнату вошелъ незнакомый ему молодой человѣкъ и вѣжливо передалъ ему карточку съ письмомъ Морозини, на которой было написано: "Я принимаю вашъ вызовъ и жду васъ близь гостиницы въ гондолѣ. Со мною оружіе для двоихъ, но, пожалуй, захватите съ собою и ваше. Условія дуэли будутъ зависѣть отъ нашихъ секундантовъ".
Князь представилъ незнакомца Атилліо, и въ двѣ минуты все было рѣшено. Рѣшили стрѣляться на пистолетахъ. Сходиться съ двадцати шаговъ разстоянія и стрѣлять по произволу. Мѣсто дуэли назначалось за городской стѣной, и противникъ просилъ только одного, чтобы дуэль не откладывать, а стрѣляться, если только это князю возможно, тотчасъ же.
Это условіе было весьма раціональнымъ: оно избавляло противниковъ отъ непріятнаго ожиданія. Въ самомъ дѣлѣ, какъ бы ни былъ рѣшителенъ и твердъ человѣкъ, но если ему предстоитъ убить другаго или самому быть убитымъ, мысль о чемъ одинаково тяжела для человѣка, то самое лучшее -- дѣйствовать уже безъ отлагательства, сокращая время ненужныхъ предварительныхъ страданій.
Я не сторонникъ дуэлей. По моему -- неумѣнье людей рѣшать дѣла чести безъ кровопролитія -- дѣло позорное, но какъ итальянецъ, и поэтому рабъ и илотъ,-- я полагаю, что не имѣю даже права проповѣдывать общій миръ между людьми. Прощеніе обидъ -- дѣло почтенное, но какъ можемъ мы ихъ прощать, когда насъ обижаютъ всѣ и каждый, на каждомъ шагу, когда мы обидно лишены нашихъ правъ, поруганы въ нашей чести и сознаніи -- поддонками нашего же народа? Намъ не до прощенія обидъ, когда мы самое право жизни должны покупать цѣною униженія. Разумѣется, Италія отвергнетъ дуэли, когда она составитъ свободный народъ, и мы вступимъ въ прямое пользованіе нашими правами, которыя признаютъ за нами и другія страны, но въ наши дни угнетенія, произвола и привилегій -- я стою за дуэли -- при рѣшеніи частныхъ споровъ.
Когда гондолы дошли до условленнаго мѣста, то противники и ихъ секунданты вышли на песчаное прибрежье. Шаги были отмѣрены, пистолеты осмотрѣны секундантами и вручены князю и Морозини. Оставалось только Атилліо подать знакъ троекратнымъ ударомъ въ ладоши, и противники могли сходиться и стрѣлять.
Уже два раза ударилъ въ ладоши Атилліо, какъ вдругъ съ мѣста, гдѣ стояли гондолы, послышался крикъ: остановитесь! и вслѣдъ за нимъ между соперниками появился сѣдой какъ лунь гондольеръ, и обратился къ нимъ со словами увѣщанія и скорби, не проливать безъ нужды дорогую итальянскую кровь, которая можетъ еще понадобиться отечеству. Старикъ говорилъ горячо и настойчиво, но слова его оказались безполезны. Его попросили удалиться, и условные сигналы снова были повторены. При третьемъ сигналѣ послѣдовали выстрѣлы: пуля князя задѣла плечо Морозини съ правой стороны; показалась кровь, но рана была легкая и поверхностная. Противникъ его, очевидно обладавшій большею долею хладнокровія, выстрѣлилъ послѣ, на весьма близкомъ разстояніи, и пуля поразила князя въ самое сердце, такъ что онъ тотчасъ же, какъ снопъ, свалился на песокъ.
Когда слухъ о его смерти достигъ до Рима, это конечно доставило немало удовольствія куріи.
Смерть и погребеніе, всегда напоминаютъ извѣстную поэму нашего великаго Уго Фосколо, представляющую торжественный гимнъ въ честь умершихъ. Прославлять доблести мертвыхъ -- дѣло полезное для возбужденія въ живыхъ желанія имъ подражать. Но я въ то же время врагъ той роскоши и помпы, какими окружаютъ патеры церемоніалъ погребенія людей богатыхъ или могущественныхъ. Эта роскошь похоронъ противна самой идеи смерти -- равенства бѣднаго и богатаго, одинаково обращающихся въ прахъ. Тщеславіе и пышность похоронъ возмутительны и даже смѣшны (хотя смерть не должна бы была ни въ какомъ случаѣ давать поводъ къ смѣху), особливо въ тѣхъ случаяхъ, когда смерть погребаемаго доставляетъ только удовольствіе для жадныхъ наслѣдниковъ и съ общимъ равнодушіемъ принимается посторонними.
Но верхомъ безобразія -- я считаю наемныхъ плакальщицъ, которыхъ я видѣлъ самъ въ Молдавіи на похоронахъ одного боярина, и которыя вѣроятно водятся и въ другихъ странахъ. Слезы за деньги -- что можетъ быть отвратительнѣе этого, слезы, когда въ душѣ нѣтъ никакой скорби, а между тѣмъ плакальщицы, которыхъ я видѣлъ, обливались слезами, захлебывались отъ рыданій. Онѣ напоминали мнѣ тѣхъ парламентскихъ одобрителей, которые за деньги, полученныя ими, считаютъ своимъ долгомъ выражать свой восторгъ и кричать браво, при каждой рѣчи министровъ или другихъ правительственныхъ ораторовъ, какую бы дребедень ни приводили они въ этихъ рѣчахъ.