И такъ, было за-девять темной декабрьской ночи, когда черезъ площадь Ротонды прокралось что-то черное-черное, встрѣча чего заставила бы вздрогнуть хоть кого, изъ храбрецовъ Калатафими.
Отвращеніе или страхъ, что именно возбуждалось появленіемъ этой тѣни?-- не умѣю сказать; но полагаю, и то и другое. Оба эти чувства, въ этомъ случаѣ, были вполнѣ извинительны, такъ-какъ подъ черной сутаной, кравшейся въ темнотѣ, билось сатанинское сердце, взволнованное преступнымъ замысломъ такого пошиба, который въ состояніи зародиться и воплотиться только въ клерикальной душѣ.
Приблизясь къ воротамъ дома Помпео, расположеннаго въ глубинѣ піаццы, незнакомецъ, осторожно приподнявъ защелку, тихонько опустилъ ее и вперилъ пытливые глазки въ густую темноту улицы, опасаясь, вѣроятно, чтобъ не помѣшали ему совершить то подлое дѣло, которымъ готовился пополнить онъ рядъ мрачныхъ драмъ своего гнуснаго житія.
Но кому было мѣшать совершителю преступленій тамъ, гдѣ хозяйничаютъ наемщикъ и папистъ? гдѣ, изъ многочисленнаго населенія, все, что еще представлялось порядочнымъ, было заключено, сослано или доведено до нищеты?
Ворота аристократическаго дома отворились; привратникъ, узнавшій "почтеннѣйшаго" отца Игнаціо, поклонился ему земнымъ поклономъ, чмокнулъ его въ руку и посвѣтилъ, провожая до первыхъ ступеней лѣстницы больше для парада, чѣмъ для нужды, ибо лѣстница одного изъ богатѣйшихъ домовъ Рима была ярко освѣщена большою люстрой.
-- Гдѣ Флавія? освѣдомился пришедшій у перваго слуги, вышедшаго ему на встрѣчу, и Сиччіо, какъ звали этого слугу, чистокровный римлянинъ, не особенно долюбливавшій отца Игнація, сухо проговорилъ: "подлѣ умирающей", и тотчасъ же повернулся къ нему спиной.
Игнаціо, наизусть знакомый съ расположеніемъ комнатъ, торопливыми шажками направился прямо въ спальной, завершавшей амфиладу пріемныхъ покоевъ и роскошныхъ залъ, и, дойдя до нея, издалъ, предъ затворенною дверью, какой-то почтительный, но неопредѣленный звукъ, въ отвѣтъ на который въ ту же минуту выглянуло изъ-за двери сморщенное лицо сестры милосердія, и обладательница его тотчасъ же подобострастно посторонилась и впустила патера, обмѣнявшись съ нимъ однимъ изъ тѣхъ взглядовъ, что онъ могъ бы оледенить самое солнце.
-- Сдѣлано?... лукаво и торопливо спросилъ патеръ.
-- Сдѣлано, мигнула сестра, и они вмѣстѣ подошли въ постели умирающей.
Донъ-Игнаціо вытащилъ изъ-подъ полы какую-то склянку, налилъ изъ нея чего-то въ стаканъ и, пособляемый сестрою, приподнялъ голову страдалицы, которая машинально раскрыла ротъ и выпила, довѣрчиво или уже безсознательно, весь пріемъ.