Усмѣшка адскаго торжества освѣтила лица обоихъ негодяевъ, которые, отбросивъ на подушки голову бездыханной старухи, усѣлись рядкомъ и повели спокойную бесѣду. Флавія передала патеру тотчасъ же какой-то листъ; Игнаціо торопливо взглянулъ на подпись, поднесъ ее пристально къ глазамъ и очевидно довольный результатомъ своего осмотра, спряталъ поспѣшно бумагу въ карманъ нѣсколько дрожавшею рукою. При этомъ онъ какъ-то неясно промычалъ: "хорошо! Вы будете вознаграждены... Sta bene!"
Этотъ листъ былъ духовнымъ завѣщаніемъ синьоры Виргиніи, матери Эмиліо Помпео, убитаго на стѣнахъ Рима свинцомъ наполеоновскимъ. Жена Эмиліо, сломленная горемъ, сгинула вслѣдъ за нимъ, оставивъ двухлѣтняго сына на попеченіи бабки. Виргинія любила своего Муціо, послѣдняго отростка дома Помпео, любила страстно, и, конечно, не лишила бы его огромнаго родоваго наслѣдія. Но, что дѣлать? какъ многія женщины, она "почитала" патеровъ, и какъ многія женщины, не вѣрила, что черная сутана прикрываетъ зачастую демонскіе инстинкты.
Донъ-Игнаціо, тѣми хитростями и пронырствомъ, кои отличаютъ его касту, черезъ всевозможные ходы и подходы, добился-таки, чтобы въ духовной старухи было вписано завѣщаніе въ пользу "душъ, томящихся въ пеклѣ".
Но если подобная запись и могла удовлетворить души пекла, то она далеко не удовлетворяла ихъ ходатая, который зарился на все цѣльное достояніе дома Помпео.
Когда занемогла старая донна Виргинія, донъ-Игнаціо отрекомендовалъ ей въ сидѣлку Флавію и самъ наблюдалъ за старухой, не допуская къ ней никого изъ постороннихъ; а когда тѣло и память больной достаточно, по мнѣнію его, ослабѣли -- не встрѣтилъ затрудненія подмѣнить старую духовную новой, которою наслѣдіе Помпео всецѣло отказывалось братству Санъ-Франческо ди-Паоло, и гдѣ вмѣстѣ съ тѣмъ душеприкащикомъ и исполнителемъ послѣдней воли умирающей назначался самъ же онъ, донъ-Игнаціо.
Не встрѣтилось ему недостатка и въ благородныхъ свидѣтеляхъ и старая ханжа подписала полуживою рукой нищету и рабство злополучному младенцу, для обогащенія ненасытныхъ святошъ... А между тѣмъ обворованный Муціо тихо почивалъ въ своей комнаткѣ, еще разубранной материнскою рукой, въ позолоченной своей колыбелькѣ. Сирота-ребенокъ не зналъ, что на завтра ему придется проснуться нищимъ.
VIII.
Нищій.
Восемнадцать лѣтъ минуло съ того роковаго вечера, когда черный-черный, какъ оборотень, патеръ крался черезъ піаццу Ротонды, для совершенія безбожнаго дѣла, и мы возвращаемся снова на ту же площадь, гдѣ, прислоненный къ одной изъ колоннъ Пантеона, стоялъ, завернутый въ свой дырявый, плащъ, нѣкій нищій...
Не была на этотъ разъ темная декабрская ночь, были ненастные февральскіе сумерки.