Но... пробьетъ и для Франціи часъ настоящаго правосудія. Тогда встрепенутся всѣ тѣ шакалы, которые живутъ достояніемъ бѣдняковъ, и тѣ, которые способствуютъ развращенію націи изъ двадцати-пяти милліоновъ людей.
Прокопіо и Игнаціо, преступныя дѣйствія которыхъ намъ уже извѣстны, также были близки отъ исполненія надъ ними правосудія. Въ то время, когда они приготовлялись къ новому преступленію, въ палаццо Корсини, подлѣ этого дворца уже имѣлись наготовѣ Аттиліо, Муціо, Сильвіо и человѣкъ двадцать ихъ товарищей изъ трехсотъ, чтобы сдѣлаться исполнителями правосудія, хотя и разбойническимъ способомъ.
Это гордые сыны Рима понимали и чувствовали, что для раба не существуетъ нигдѣ опасности, что всякое предпріятіе для него удобоисполнимо, такъ-какъ все, что онъ можетъ при этомъ потерять -- только жизнь; на жизнь же смотритъ онъ, какъ на предметъ, не имѣющій никакой цѣны. Такою сдѣлали ему жизнь тираны!
Поэтому три наши героя совершенно спокойны, какъ бы въ ожиданіи праздника. Дыханіе ихъ ровно; если сердце ихъ и бьется ускоренно, то только отъ надежды, что скоро должна наступить минута отмщенья. Въ ожиданіи, когда пробьетъ десять часовъ, они прохаживаются по Лонгарѣ, но прохаживаются не вмѣстѣ, а въ разбродъ, такъ-какъ папскимъ правительствомъ строго запрещены на улицахъ всякія сборища.
За то они соединятся... за дѣломъ.
Въ палаццо все устроилось по мысли Прокопіо. Подъ предлогомъ допроса -- три женщины разлучены. Клелія -- одна. Клелія безпокойна... она предчувствуетъ что-то недоброе... и вотъ она выйимаетъ изъ своей косы небольшой кинжалъ, какой обыкновенно носятъ при себѣ римлянки, осматриваетъ его, пробуетъ его остріе и какъ вѣрнаго друга прячетъ къ себѣ на грудь подъ складки своего платья.
Послѣ девяти часовъ, прелатъ надѣваетъ свои лучшія, и, по его мнѣнію, наиболѣе украшающія его одежды и собирается на "осаду крѣпости", какъ онъ обыкновенно называетъ свои нечистыя и насильственныя интриги. Онъ тихо открываетъ дверь комнаты, гдѣ находится Клелія, и мягкимъ, сладенькимъ голосомъ говоритъ ей: "добрый вечеръ".
Клелія чуть не съ презрѣніемъ отдаетъ ему такое же привѣтствіе.
-- Вы меня извините, обращается онъ въ ней съ ласковымъ полушопотомъ: -- что васъ такъ долго продержали въ этой комнатѣ, но это произошло оттого, продолжаетъ онъ уже совсѣмъ медовымъ голосомъ:-- что я самъ хотѣлъ видѣть васъ передъ вашимъ уходомъ и сообщить вамъ, что я нашелъ возможнымъ закрыть глаза на преступное бѣгство отца вашего и оставить его безъ преслѣдованія. Кромѣ того я хотѣлъ бы, продолжаетъ волкъ: -- чтобы вы узнали, что я вижу васъ уже не въ первый разъ, и что съ тѣхъ поръ, какъ я васъ увидѣлъ, я сгараю къ вамъ самою чистою, пламенною любовью...
Говоря это, лукавый прелатъ, производя легкій шумъ своею шелковою сутаной, шагъ за шагомъ приближается въ Клеліи, но въ дѣвушкѣ уже промелькнула мысль о необходимости своей защиты, и вотъ она ловкимъ прыжкомъ становится за большой столъ, загораживается имъ отъ прелата и дѣлается для него совершенно недоступною, даже еслибы онъ могъ быть на столько же легокъ и ловокъ, какъ она.