Потомъ, остановившись на нѣсколько мгновеній и какъ бы собираясь сказать нѣчто очень горькое, Джулія продолжала:
-- Хотя я и англичанка по происхожденію, но сердце мое принадлежитъ Италіи. Поэтому, вы поймете хорошо, какъ тяжело и стыдно мнѣ высказать вамъ послѣднюю новость: Римъ никогда не будетъ столицей Италіи! Правительство отрекается отъ мысли его пріобрѣтенія, и это позорное рѣшеніе, прихоть Наполеона -- освящено парламентомъ!
Отшельникъ съ тяжелымъ недоумѣніемъ взглянулъ на Джулію.
-- Какъ! вскричалъ онъ послѣ недолгаго раздумья: -- неужели же это правда? О, позоръ всему нашему времени! О, страшное и невѣроятное безстыдство! И такъ, Италія, нѣкогда столь славная и великая, навсегда опозорена! Страна, считавшаяся нѣкогда садомъ, обратилась въ помойную яму!... Вы легко поймете, Джулія, что народъ обезсиленный, становится уже народомъ мертвымъ... Я вижу, что ничего, кромѣ отчаянія въ будущности такого народа, не остается.
И старикъ, вынесшій столько походовъ и войнъ, ради народнаго дѣла, вытеръ слезу, невольно катившуюся изъ глазъ на его морщинистое лицо.
VII.
Годовщина 30-го апрѣля.
Раннимъ утромъ 30-го апрѣля 1849 года, къ коменданту Джіаниколо привезенъ былъ французскій сержантъ, какъ плѣнникъ, попавшій въ засаду волонтеровъ въ минувшую ночь.
Едва онъ приведенъ былъ къ коменданту, какъ напуганный разсказами римскихъ патеровъ о томъ, что всѣ защитника Рима не что иное, какъ убійцы и разбойники, палъ передъ нимъ на колѣни и именемъ божіимъ сталъ заклинать, чтобы его не убивали {Это фактъ историческій. (Прим. авт.)}.
Комендантъ усмѣхнулся, поднялъ его съ колѣнъ, успокоилъ и, обращаясь къ окружавшимъ его лицамъ, произнесъ: