Отъ Ляояна до Дашичао.
10-го іюня.
Просыпаемся мы въ Хайченѣ. Я еще не бывалъ здѣсь. Все иакая же мѣстность съ легкими измѣненіями,-- гдѣ меньше, гдѣ больше штриховъ. Такая же равнина съ разбросанными рощицами, но рощицъ меньше, почва песчана, солнце жгучѣе. Желтое солнце Востока. На горизонтѣ иззубрины горъ. Иззубрины острѣе, мельче. Точно карандашомъ по бумагѣ нервный зигзагъ. Отъ Хайчена къ Фынхуанчену строится вѣтка.
Строитъ ее, какъ я уже писалъ, общество Китайской дороги. И вполнѣ основательно, конечно, что строитъ мѣстное общество. Изъ громаднаго хозяйства въ три тысячи верстъ еще, можетъ-быть, можно осторожно выдѣлить матеріалъ для новыхъ двухсотъ верстъ, но со стороны достать этотъ матеріалъ совершенно невозможно. А самостоятельные строители именно и очутились бы въ такомъ положеніи.
Насъ встрѣчаеть строитель вѣтки, инженеръ H. H. Бочаровъ. Мы съ нимъ старые знакомые по Кавказу. Такой же простой, съ размахомъ и безукоризненной репутаціей.
Здѣсь наше общество на время раздѣляется.
Князь С. Н. Хилковъ, начальникъ отдѣленія Адамъ Ивановичъ Шидловскій и я ѣдемъ прямо и къ тремъ часамъ благополучно пріѣзжаемъ въ Дашичао, гдѣ теперь живетъ командующій. Узкая долина, и совсѣмъ близко пододвинулись къ ней горы. Уютно въ молодыхъ садахъ раскинулись изъ сѣраго кирпича и темныхъ крышъ постройки. Сравнительно ихъ немного. Но зато палатокъ очень много, и онѣ сѣрѣютъ во всей долинѣ. Палатки и лошадки, привязанныя къ коновязямъ. Недалеко протекаетъ небольшая рѣчка и вдоль нея -- множество солдатъ, стирающихъ свое бѣлье. Вагоны командующаго стоятъ съ одного конца станціи, вагонъ командира 1-го корпуса генерала Штакельберга -- съ другой. Въ центрѣ -- подходящіе съ войсками вагоны. Вся площадка вокзала занята простыми солдатами, и это придаетъ ей и всему какой-то демократическій характеръ. Люди держатъ себя такъ, какъ обыкновенно держатъ на дѣлѣ: просто, безъ выправки, безъ особо усерднаго отдаванія чести,-- на всемъ лежитъ отпечатокъ озабоченности, серьезности, сознанія, что отнынѣ теорія переходитъ въ практику. Отнынѣ всѣ эти маневры съ дистанціями, съ распредѣленіемъ мѣстности на участки, со связью участковъ, со стрѣльбой батарей, съ организаціей сигнализаціи, больше не маневры, а война. И война въ горахъ, намъ непривычныхъ, но привычныхъ для японцевъ, которые какъ козы въ нихъ: привычные, маловѣсные и по природѣ своей и по амуниціи: шинель, ранецъ, запасную одежду, пищу -- несетъ гдѣ-то тамъ, сзади, задыхаясь въ эту невыносимую жару и духоту подъ непосильной ношей кули. А самъ солдатъ идетъ легко, "шутя", какъ говорятъ раненые, потому что вѣсъ надѣтаго на немъ, не считая, конечно, ружья и патроновъ, не составитъ и 5-ти фунтовъ.
Въ маленькомъ буфетѣ, гдѣ убійственно кормятъ, берутъ безумныя по нашему обычному масштабу цѣны. Толпа офицеровъ, такихъ же сѣрыхъ и потертыхъ уже походомъ, какъ и ихъ солдаты (уже въ ста саженяхъ нельзя отличить солдата отъ офицера), ѣдятъ, пьють и разговариваютъ. Здѣсь и не падающіе духомъ оптимисты и мрачные пессимисты, но въ общемъ, общій фонъ -- люди, искренно желающіе разобраться, въ чемъ дѣйствительныя преимущества японцевъ. Они говорятъ:
-- Падать духомъ глупо, хотя бы потому, что тѣмъ скорѣе насъ побьютъ. Не сверхъестественной же силой или искусствомъ обладаютъ японцы. Почти все, что продѣлываютъ японцы, въ нашемъ воинскомъ уставѣ перечислено тоже; чего нѣтъ -- можно восполнить. Нѣтъ на свѣтѣ ничего непоправимаго, но надо знать, что исправлять. А чтобъ знать, надо прямо указывать, подмѣчать преимущества непріятеля, а не закрывать глаза на ихъ достоинства, на свои недостатки,-- это былъ бы прямой путь къ неудачамъ.
Какой-нибудь стараго закала офицеръ угрюмо слушаетъ и говоритъ: