-- Вчера указывали.
-- Я вчера не былъ, ваше благородіе.
-- Не былъ... Кто-нибудь другой былъ, могъ спросить... Я къ обѣду зайду.
Чей-то голосъ ворчитъ:
-- Хуже этого нѣтъ, какъ передѣлывать: лучше двѣ новыхъ работы.
-- Поговори тамъ!
Работа продолжается беззвучно. Только мѣшки ухапятъ. Вдоль откоса тянется пѣхота вольнымъ строемъ. Какому-то солдатику показалось мало, и къ своимъ семидесяти фунтамъ онъ добровольно прибавилъ жестяное ведро, въ которое собираетъ, какъ Плюшкинъ, что попадется, а больше щепки, палочки. Въ одной рукѣ у него ружье, а въ другой палка, на которую, идя, опирается.
Сзади плетется молоденькій, безъ усовъ и бороды, солдатикъ. Вѣроятно, дома былъ бабушкинъ баловень. Округленность щекъ еще не исчезла, но щеки эти поблекли и посѣрѣли, и глаза безпомощно, какъ въ кошмарѣ, оглядываются: нѣтъ бабушки, некому пожалѣть, и всего разломило, и гонитъ душу изъ тѣла. Упалъ бы да и лежалъ такъ среди пыльной дороги, знойнаго дня, съ запекшимся сердцемъ и остановившейся мыслью. A вотъ фигурка какого-то дьячка и поетъ тоненькимъ голоскомъ.
-- На Тя, Господа, уповахъ...
Вѣроятно, послѣдній годъ и иимшоій ему пробыть въ запасѣ: лицо все въ складкахъ отъ морщинъ, и торчатъ во всѣ стороны жидкіе клочья бородки.