Дальнѣйшій разговоръ для опубликованія неудобенъ.
Я на мгновеніе заглядываю чрезъ свою занавѣску. Открытое окно вагона, горитъ свѣчка, и пламя ея волнуется на вздутомъ, волосатомъ, молодомъ и добродушно-пошломъ лицѣ и на всклоченной русой головѣ.
Я закрываю окно, тушу свѣчку, и въ головѣ проносятся послѣднія мысли и впечатлѣнія дня.
Что-то было сегодня удивительно трогательное? Да! Какъ могъ я забыть! Мнѣ передавалъ это человѣкъ, заслуживающій полнаго довѣрія.
Во время одной изъ схватокъ этихъ дней, подъ Гайчжоу, сцѣпились въ рукопашную японецъ и нашъ солдать, ихъ такъ и нашли обоихъ въ безчувственномъ состояніи рядомъ. У японца оказалась пробитой голова лопаткой, за которую, какъ за послѣднее оружіе, ухватился солдатъ, а у солдата была порѣзана рука и сквозная рана пулей въ грудь на вылетъ.
-- Я вхожу въ вагонъ,-- разсказываетъ мнѣ очевидецъ,-- и вижу такую картину. Внизу на койкѣ лежитъ безъ сознанія или тяжело спить японецъ, а съ верхней полки, наклонившись къ японцу, отмахиваетъ отъ него мухъ раненый солдатикъ. Оказывается, судьба опять свела ихъ вмѣстѣ здѣсь, въ санитарномъ вагонѣ, въ которомъ обоихъ отправляютъ въ Харбинъ. Они узнали другъ друга. Японецъ улыбнулся и теперь спитъ, а солдатъ отгоняетъ отъ него мухъ.
Я вспомнааю, что такъ и не повидалъ у Сергѣя Ивановича на перевалѣ его друга -- раненаго солдата.
-- Ахъ, голубчикъ мой, онъ трижды раненъ и мало надежды, но онъ вѣритъ. "Ну, говорить, далъ бы только Господь оправиться,-- опять въ часть вернусь; долженъ я свою обиду снять. Нѣтъ, шалишь, я его не пулей, не штыкомъ,-- дай срокъ, дорвусь, да въ морду, да въ морду его... чтобъ помнилъ и дѣтямъ своимъ не велѣлъ съ рускими солдатами связываться".
LXVII.
6-го іюля.