Шесть часовъ утра, а вагоны уже накалены, и солнце, нестерпимо яркое, жжетъ, какъ въ полдень. Толпы китайцевъ метутъ станцію между путями, собираютъ бумажки, окурки, всякій мусоръ. Поднимается пыль и свѣтящимся туманомъ стоитъ надъ станціей. Всю ночь безъ перерыва приходятъ и уходятъ поѣзда, свистятъ паровозы: рѣзко, раздраженно, точно обиженные, что можетъ здѣсь кто-нибудь спокойно спать, можетъ думать о томъ, что сегодня рожденіе его дочки, что тамъ гдѣ-то, за десять тысячъ верстъ, живутъ люди этой жизнью.
И рѣзко кричитъ паровозъ:
-- Нѣтъ, нѣтъ, нѣтъ! Нѣтъ этой жизни,-- нѣта!
И, громыхая, несется онъ, и дрожатъ вагоны, путь, и кажется -- вотъ ворвется и раздавитъ всѣхъ тѣхъ, кто смѣетъ думать объ иной, чѣмъ эта, жизни.
Жара и мухи одинаково на всѣхъ вліяютъ: всѣ давно на ногахъ, каждый за своимъ дѣдомъ.
Окончивъ свои дѣла, захожу къ H. А.
Онъ укладывается и ѣдетъ въ восточный отрядъ къ графу Келлеру. Ѣдуть черезъ Ляоянъ.
В. И., какъ и думалъ, уже уѣхалъ сегодня утромъ на передовыя позиціи перваго корпуса, а оттуда хочеть пробраться на передовыя позиціи графа Келлера въ его штабъ въ Холунгоу и Непотхіянъ.
Сегодня опять были энергичные слухи о наступленіи Куроки на лѣвое крыло графа Келлера -- на генерала Гершельмана у Хуангодзы.
Одинъ изъ офицеровъ генеральнаго штаба растолковалъ мнѣ положеніе вещей.