Въ одной изъ палатъ мы нашли японца. Тоже молодой, изъ сѣвергыхъ провинцій, стройный, нервный, то смотритъ пытливо, иногда, подъ впечатлѣніемъ боли, откидываетъ голову и закрываетъ глаза.
Тогда сосѣдъ его, угрюмый бородачъ-солдатъ, утѣшаетъ:
-- Ну, Богъ милостивъ -- поправшсься. Еще разъ тебя, Богъ дастъ, запырнемъ...
Всѣ смѣются, японецъ вопросительно смотрить, а сосѣдъ ласково говоритъ ему:
-- Вишь, глупый, ничего не понимаешь.
На рукѣ у японца браслеткой часы и компасъ.
Какъ его ранили, разсказываютъ разно. Когда наша пѣхота бросилась на передовой постъ, онъ успѣлъ спрятаться въ кусты и сталъ стрѣлять. Тогда на него бросились и подняли на 11 штыковъ. А другіе говорятъ, что онъ не стрѣлялъ.
-- А раненыхъ прикалываютъ японцы?
-- Колятъ... Къ примѣру скажемъ такъ: два раненыхъ -- свой и чужой, а сила не беретъ,-- своего возьметь, а того что жъ бросать? Такъ же пропадетъ, такъ хотя скорый конецъ. И со мной случись такое дѣло: неужели своего бросилъ бы?
-- Видно, кому смерть, такъ смерть -- не объѣдешь.