LXXII.
10-го августа.
Пять часовъ утра. День какъ-то лѣниво просыпается. Воздухъ вздрагиваетъ по временамъ отъ выстрѣловъ на востокѣ и югѣ. Выстрѣлы рѣже, чѣмъ вчера.
Я ѣду съ офицеромъ генеральнаго штаба, подполковникомъ Н. Об.
Военные очень высоко цѣнять его корреспонденціи и телеграммы. Говорятъ, для не военныхъ онѣ сухи. Что до меня -- я съ наслажденіемъ ихъ читаю, и картины боевъ, движенія становатся вполнѣ ясными, а въ то же время нѣть никакой напыщенности, восторговъ, всхлипываній и взвизгиваній. Серьезная и въ то же время полная интереса дѣловитость.
Съ внѣшней стороны это симпатичный красивый брюнеть, скромный, хотя и знающій себѣ цѣну.
-- Мы поѣдемъ прелестной дорогой,-- говоритъ онъ,-- вдоль внутренней стѣны города.
Все тѣ же садики, дачные домики. Все такъ же уютно здѣсь и все такъ располагаетъ къ покою, отдыху, dolce far niente. И какимъ контрастомъ звучать здѣсь эти рявканія какого-то грубіяна тамъ, въ тѣхъ горахъ.
Я смотрю въ лица китайцевъ и хочу прочесть въ нихъ что-нибудь. Кажется, ничего, кромѣ добродушнаго пренебреженія и желанія, чтобы поскорѣе ужъ такъ или иначе все кончилось. Вѣдь, можетъ-быть, черезъ два-три дня этотъ городъ будетъ превращенъ въ груды, и мы и китайцы силою обстоятельствъ будемъ въ одинаковомъ положеніи. Такъ во время наводненій, пожаровъ поѣдающіе и съѣдаемые звѣри забываютъ на это мгновеніе свои инстинкты и тѣсно жмутся другъ къ другу
Вотъ башня на стѣнѣ. Обвалились ступеньки, и мохомъ поросъ весь входъ на нее. Безконечной древностью и тишиной могилъ охватываетъ душу этотъ уголокъ.