Раненыхъ почти уже нѣтъ.
Къ вечеру трогается нашъ поѣздъ. Съ тоской и ужасомъ смотрю въ сторону Янтайскихъ копей, на эти безконечныя поля гаоляна: какія драмы теперь тамъ въ нихъ происходятъ со всѣми тѣми ранеными, которые не могуть итти или ползти сами, со всѣми тѣми бѣглецами, которые, не зная дороги, или блуждаютъ безъ толку въ этомъ гаолянномъ лѣсу, или уже попались въ руки хунхузовъ и переживаютъ теперь свои послѣдніе часы, минуты, мгновенія мукъ и страданій.
Тихая, теплая ночь спускается надъ округой, и мнѣ рисуется страшное лицо ея съ пальцемъ молчанія на устахъ: она не разскажетъ никому ужасныхъ тайнъ своихъ.
А по обѣимъ сторонамъ поѣзда все тотъ же непрерывный трескъ непрерывно движущихся обозовъ. И все кажется, что это все та же ружейная трескотня.
Кажется это и двумъ ротамъ, дошедшимъ до станціи Шахе и спяшимъ тамъ. Кричитъ кто-то дико во снѣ:
-- Стрѣляютъ! Японцы обошли!
И двѣ роты вскакиваютъ: одни бѣгутъ, другіе хватаются за ружья, стрѣляютъ, бросаются въ штыки.
Къ нашему пріѣзду все успокоилось, на платформѣ лежитъ мертвый, приколотый штыкомъ унтеръ-орицеръ; куда-то помѣстили 19-ть раненыхъ. Потомъ разсказывалъ инженеръ путей сообщенія Ю. И. Лебедевъ, что во всю эту кошмарную для русскаго войска ночь тревожно спали всѣ. Мало спали. Въ ихъ саперномъ батальонѣ дважды была тревога. Дважды кричалъ часовой:
-- Кто идетъ? Кто?!
И отчаянный крикъ: