"Стрѣльба изъ нашихъ орудій была идеальная. Буквально въ томъ мѣстѣ, гдѣ рвалась первая шрапнель, рвалась и послѣдующая. Одна громадная сопка была увита молніями, бѣлыми и черными дымками. Батареи японцевъ отвѣчаютъ все тише и тшне. Подъ конецъ на сто нашихъ выстрѣловъ -- одинъ-два японскихъ. Нашъ инспекторъ артиллеріи въ отчаяньи, что мы расходуемъ столько снарядовъ. Наконецъ командиръ сообщаетъ въ телефонъ, что къ семи часамъ перейдетъ въ атаку. Совсѣмъ вечерѣетъ. Наступаетъ сразу мертвая тишина. Всѣ бинокли впились въ соику. Со всѣхъ сторонъ ползутъ по ней наши полки. Мы ждемъ съ напряженіемъ линій ружейныхъ огней японской пѣхоты. Ни одного".
-- Въ чемъ же дѣло?
-- Чортъ ихъ знаетъ! Ушли японцы, оказывается.
-- Отказались отъ боя?
-- Очевидно, сзади этой сопки помяли все-таки какой-то хвостъ арміи Куроки. Потомъ стали носить раненыхъ, и мнѣ ужъ было не до наблюденій. Наша дорожка доходила до самаго штаба командующаго, и мы перевезли 1.100 раненыхъ. Только, право, не знаю... Какое-то недоразумѣніе вышло... Что-тo совсѣмъ непонятное!.. Не стоить разсказывать... Дорожка, знаете, отлично работала. Эти раненые, ахъ! Знаете, и нервы притупились, и кажешься себѣ совершенно равнодушнымъ, а все въ тебѣ не твое. А какой героизмъ! Безъ слова ропота, безъ стона, лишь страшно смотрѣть на него. Многіе еще дорогой умерли. Нѣть никакихъ словъ, чтобы похвалить медицинскій персоналъ! Сестры -- это ангелы. У насъ работала Евангелическая община. Удивительно работала! Ну, мы ѣсть хотимъ,-- потомъ вамъ доскажемъ, какъ возились съ осадными орудіями, какъ отступали.
-- Но на васъ все изорвано. Гдѣ это?
-- Потомъ...
Здоровые, голодные и счастливые при мысли, что живы всѣ, они веселой гурьбой уходятъ разыскивать себѣ ѣду.
-- Сколько же было у Куроки войскъ? -- кричу я вдогонку.
-- Не знаемъ! Сперва говорили, что обѣ арміи Куроки и Оку весьма многочисленны, а теперь одни говорятъ -- 5 дивизій, другіе -- три съ половиной.