Наступаетъ вечеръ. Михаилъ Алексѣевичъ и я молчимъ и смотримъ въ окна. Еще одинъ день, послѣдній день тяжелаго для насъ августа, плохой и грустный, уходитъ въ вѣчность. Нѣжные тона, полутона въ небѣ, на землѣ. Далекія рощи еще дальше отодвинулись и замерли въ общемъ покоѣ и тишинѣ. И только звонко, надрывая душу, несутся звуки похороннаго марша. Это хоронятъ молодого офицера Хвощинскаго, убитаго хунхузами. Въ окно намъ видна процессія. медленно, тяжело движется она. За гробомъ, который везутъ на двухколесной арбѣ, идутъ его товарищи по гвардіи. Многихъ уже нѣтъ изъ нихъ, молодыхъ, полныхъ жизни, тѣхъ, которыхъ такъ весело, такъ шумно провожала нарядная толпа на петербургскомъ вокзалѣ.
Его тѣло везутъ въ Петербургъ. Свинецъ нашли, но залить нечѣмъ, и тяжелый запахъ достигаетъ даже оконъ нашего вагона.
Онъ получилъ восемь пулевыхъ ранъ. Оказывается, онъ одинъ и былъ только убитъ. Шесть казаковъ, бывшіе съ нимъ, успѣли ускакать. Онъ ѣхалъ впереди и курилъ папиросу, когда раздались выстрѣлы. И только потомъ пѣхота уже разыскала его тѣло. Успѣли ограбить у него деньги, часы.
Онъ убитъ 24-го августа подъ Янтаемъ. И какая трагедія: онъ уже не прочелъ полученной въ этотъ день телеграммы отъ матери:
"Дай вѣсточку о себѣ. Да хранить тебя Господь!"
LXXXVII.
Мукденъ, 1--3-го сентября.
Затишье полное.
Привезли двухъ больныхъ, найденныхъ въ гаолянѣ около Янтая. Одинъ изъ нихъ раненый, другой -- страдавшій желудочнымъ разстройствомъ. Оба они продежали тамъ девять дней, каждый въ своемъ мѣстѣ, безъ пищи и воды. Желудочный безнадежный, а раненый пошелъ на поправку и уже говорить.
Изъ Ляояна пріѣхалъ докторъ, захваченный тамъ японцами. Оку очень обласкалъ его, водилъ его въ оперетку, которую японцы же устроили въ саду около башни, а на другой день предложилъ ему или оставаться въ плѣну, или ѣхать обратно. Докторъ говоритъ, что въ нѣсколько дней японцы навели поразительную чистоту въ Ляоянѣ: улицы засыпаны, подняты, словомъ -- Ляоянъ больше не озеро, а городъ.