-- Ну, нѣтъ. Вѣроятнѣе всего, что и тамъ слѣдили за мной. Вообще все время настроеніе было ужасное. Иногда отъ этого безконечнаго ожиданія, напряженія и неизвѣстности охватывало такое отчаяніе, такая тоска, что я хотѣлъ броситься и бѣжать: будутъ стрѣлять, убьютъ, по крайней мѣрѣ, сразу, а такъ все равно нервная система не выдержитъ и я въ концѣ концовъ проговорюсь. Теперь, когда я въ этомъ купэ сижу свободный, говорю съ вами, я уже и не вспомню, чтобы разсказать пережитое, но общее впечатлѣніе отъ тогдашняго времени какой-то и до сихъ поръ непереваримый комъ, что-то темное, которое никогда не разойдется, и ужасное. Это -- безсознательная память нервовъ о пережитомъ. Они болятъ при воспоминаніи... Бр!..
-- Съ вами любезны все-таки были?
-- Удивительно! Исполняли рѣшительно всѣ мои просьбы.
-- Японія вамъ понравилась?
-- Очень. Въ спокойномъ настроеніи эта поѣздка доставила бы громадное удовольствіе.
-- Какъ васеленіе относится къ русскимъ?
-- Очень хорошо. При мнѣ и въ Сасебо и въ Нагасакахъ праздновали взятіе Портъ-Артура.
-- Энтузіазмъ большой у нихъ?
-- Нѣтъ. Какое-то пренебреженіе и къ намъ, и ко всѣмъ европейцамъ, и, кажется, къ англичанамъ особенно. Я бы сказалъ даже, угнетенное настроеніе: "мы знаемъ, что вы, русскіе, можете подавить насъ силой, война, весьма возможно, будеть для насъ безрезультатная. Пусть! Но мы и вамъ и всему свѣту докажемъ, что мы можемъ драться даже съ первоклассной державой, а въ боевомъ отношеніи и въ качественномъ стоимъ выше всякой европейской державы". По-моему, японцы, при всей ихъ культурѣ, все-таки еще дѣти, а ихъ толпа легкомысленнѣе всякой другой.
-- Видѣли гейшъ?