-- Видѣлъ, конечно. Накупилъ всякихъ японскихъ бездѣлушекъ
-- Гдѣ же вы наконецъ вздохнули легко?
-- Въ Тіенцзинѣ. Но если ужъ говорить о легкомъ воздухѣ, то самый легкій былъ въ началѣ кампаніи, когда мы только-что пріѣхали. Тогда, помните наше прощаніе въ Ляоянѣ, я отправился молодымъ нижнимъ чиномъ въ полкъ. Сразу дали мнѣ 17 казаковъ, посадили въ какую-то деревню и сказали: "карауль". Сидимъ мы день, два, три, пять дней. Тишь, гладь, Божья благодать. Хожу себѣ по фанзамъ, пью чай и думаю: вотъ такъ война! Вдругъ на пятый день прибѣгаетъ казакъ:
"-- Ваше благородіе, японцы! Вотъ они!
"Такъ и застучало все во мнѣ. Выскочилъ. Всѣ казаки у забора. Caженяхъ въ 500 японскій разъѣздъ въ двѣнадцать человѣкъ. Что дѣлать? Вспомнилъ я, какъ это въ училищѣ насъ обучали, и приказалъ сѣдлать дошадей, собраться, при лошадяхъ пять человѣкъ остались, а остальные цѣпью у забора разсыпались. Когда подъѣхали японцы саженей на двѣсти, казаки молятъ:
" -- Дозвольте, ваше благородіе, выстрѣлить!
"А сами какъ въ лихорадкѣ, и я тоже нервничаю. Что-то совершенно незнакомое охватило. Въ буквальномъ смыслѣ въ мирной обстановкѣ таракана никогда не раздавишь: ползетъ,-- и пусть ползеть, отодвинешься. А тутъ какая-то неумолимая жажда: убить, разстрѣлять. Ощущеніе желанія охоты умножено на милліоны. Выдержали и подпустили саженей на пятьдесятъ. Но тутъ,-- своего ружья у меня не было,-- чувствую, что мои руки тянутся къ ружью казака-сосѣда. Тотъ тоже хочеть самъ. Я съ силой вырываю, цѣлю, выстрѣлъ. Японскій офицеръ быстро наклоняется, хватается за гриву и валится на землю. Стрѣляютъ остальные казаки. Японцы одинъ за другимъ падаютъ, поворачиваютъ суетливо лошадей, и успѣваетъ ускакать только одинъ изъ нихъ. Въ это время:
"-- Ваше благородіе, японцы!
"Мы поворачиваемся, и я вижу на сопкѣ не меньше батальона японцевъ. И сейчасъ же начинается страшная трескотня. Что дѣлать? Кажется, надо уходить. Лошади готовы.
"-- На конь!