День давно. Поѣздъ отправляется.
-- Ну, идемъ, а то останемся.
Горько плачетъ маленькая дѣвочка на плечѣ у китайца-няньки. Другія плакали, плакали, такъ и уснули. Бѣжитъ заплаканная, но радостная женщина:
-- Собирайтесь, ѣдемъ! Въ ноги упала: пятый день! Дѣти больныя! Сжалился: вотъ... Слава Тебѣ, Боже! Слава Тебѣ, Пресвятая! ѣдемъ же, милыя...
Это все бѣглецы въ Россію...
XV.
16-го мая.
Подъѣзжаемъ къ Харбину. Послѣдніе пригорки разгладились, и въ окна виднѣется степь, безпредѣльная степь. Она уже зеленѣетъ. Первый день теплый, весенній. Сегодня Троица. Нашъ поѣздъ украшенъ зелеными вѣтками. Одна такая вѣтка и на моемъ столѣ: подарокь Михаила.
Вотъ будка. Рядомъ съ нею землянка. Стоятъ нѣсколько человѣкъ пограничной стражи. кругомъ нѣсколько небольшихъ земляныхъ рвовъ точно высматриваютъ безпредѣльную даль. Это окопы на случай набѣга хунхузовъ.
Влизъ одной изъ станцій, которую мы проѣхали третьяго дня, такое нападеніе произошло. Убиты два казака, двое ранены. Въ погоню за хунхузами высланы войска. Трехъ плѣнныхъ хунхузовь уже привезли. Одинъ громадный, мрачный, какой-то сказочный богатырь. Они всѣ трое лежали въ темномъ вагонѣ. Его толкнули ногой подъ бокъ, чтобы онъ всталъ. Маленькій фонарь по частямъ освѣщалъ эту громадную фигуру, отчего она казалась еще больше. Сверкнули большіе черные, едва раскошенные глаза, темно-красное лицо, низкій бритый лобъ. Другой хунхузъ поменьше, съ лицомъ фанатика, который при всѣхъ обстоятельствахъ останется такимъ же фанатикомъ. Третій совсѣмъ молодой, растерянный, весь охваченный ожидающей его участью. Онъ говорить по-русски два-три слова и такъ жадно хочеть говорить.